— Нехристь! — сорвалась в безумный крик Соня, и в глазах у нее потемнело.
Начальник посмотрел на упавшую в пыль девчонку, отошел в сторону, где еще дымилось пепелище обходчика. Его замутило, как тогда, когда у яра ужасающим клубком неотвратимо рушилась тачанка. Он знал: память изгложет душу до самых мослов.
Плотина — стонала…
Все вокруг молчало и не имело цвета, все застыло в странной неопределенности, будто вымучивался тягостный сон, в котором не было сил ни защититься, ни позвать на помощь…
Силилась улететь и никак не могла взмахнуть крылами серая, как пыль, бабочка.
Бабочка… Соня вспомнила себя и ей стало бесконечно жаль, что она есть.
Ныло плечо. Должно быть, стукнулась о порожек, когда упала. Поднялась. И пошла. Она еще не знала, куда и зачем.
Так же вот и тогда, на плотине… Когда она пришла в себя, пруд мирно плескался у ее ног. В верховьях рыбачили. И она начала было думать о прошедшей ночи как о странном сне. Но вдруг увидела около пепелища того, кто во сне виделся ей начальником. Только теперь он был весь седой как лунь. Он сидел на бревне, обхватив голову руками, и невидящими глазами смотрел вдаль. А из-за огромного валуна целил в него камнем мальчишка с белыми, будто льняными волосами. Обходя седого, стороной, торопились к своим домам люди. Подошел Николай, молча тронул ее за плечи. И они пошли. Надо было жить: под сердцем сторожко дал о себе знать ее первенец.
Соня вошла в огород, упала в лопухи и заплакала, Плакала она тихо и долго, вспоминая день за днем всю свою жизнь.
Когда в воспоминаниях коснулась до последнего, поднялась и нетвердой походкой вернулась в дом. Решила: Вене, младшенькому своему, об Андрюше — ни слова. Иначе убежит на войну завтра же.
Глава двенадцатая
НОВЫЕ ДРУЗЬЯ
Четверть подходила к концу, а у Венки одни «неуды». Только военрук Сергей Иванович выставлял высшие оценки. За прилежание.
Венка пропадал на плацу. Он дальше всех бросал гранату, с закрытыми глазами собирал автомат, мог не хуже девчонок наложить повязку на рану. А по утрам маялся: в школу не хотелось. Совестно было перед одногодками, которые той же дорогой, мимо школы, спешат на завод. Мурзилка и тот — плюнул на все и пошел, говорят, в слесаря.
Пересилив однажды страх перед просвистевшими над головой пулями, Венка все дела стал соразмерять со своей заветной мечтой. Его стала раздражать правильная, как в детском садике, школьная жизнь. Часто ему чудились теперь рейды по вражеским тылам, пущенные под откос поезда. Он видел себя в этой заварухе с пулеметными крест-накрест лентами на груди, с вороненым наганом за поясом.
Но мечты мечтами, а в действительности приходилось по пяти-шести раз в день втискивать себя за парту, из которой давно вырос.
Все встало на свое место, когда на урок иностранного пришла новая учительница.
Математичку, которая по совместительству вела немецкий, уважали. Всех устраивало разучивание тех слов и фраз, которые могли пригодиться на практике. В этом класс преуспел. Венку разбуди ночью — без запинки выпалит: «Хенде хох, фашистская сволочь! Шнель, шнель!»
Новая с порога закаркала по-немецки: о чем-то спрашивала. Класс окаменело молчал. Убедившись в бесполезности своей затеи, знакомо заговорила как положено. Каждому определила задание.
Когда очередь дошла до Венки, он про себя расхохотался: надо же додуматься — наши насмерть бьются с немцем под Сталинградом, а тут снова разучивай на их языке аж из пятого класса про дядю Петера, который арбейтенил трактористом в колхозе! Шумно встал, щедро разложил перед учительницей учебники и направился к двери.
— В чем дело, Смеляков? — грозно спросила учительница.
— Битте, пардон, мадам! Ауфвидерзеен, фрау! Чао, синьора!
Кудрявенькая, вся из себя, табельщица цеха, как только Венка вошел в контору, кому-то доложила по телефону:
— А у нас новенький! Так себе, курносый… Его и доизберем. Политинформации поручим. — Положив трубку, протянула руку: — Линочка!
Венка загордился — значит, о нем уже знают: и что бросил десятый, и, возможно, что был задержан вблизи военного объекта.
Однако скоро понял, что его появление в цехе осталось незамеченным. Каждый день отсюда уходили на фронт. Поэтому аплодировать новеньким было не принято. Пришел, ну и работай себе, как потребует того обстановка.
Спросили, где бы ему хотелось, но не дослушав, направили к Платонычу.
Линочка, радуясь Венкиному назначению, сообщила: