— Помочь? — спросила.
Венка, проинструктированный в бригаде на все случаи жизни, краснея от смущения, обнял миску и непреклонно замахал головой.
Официантка, сердито фыркнув, отошла. А Венка, исподтишка оглядываясь, слил бульон в бидончик. Потом желающие в бригаде будут пить его за милую душу. Гуща, осевшая на дне миски в виде переваренной скользкой лапши, уместилась в тарелке.
Всякий раз потом, когда Платоныч торжественно вручал талоны и бидончик очередному счастливчику и инструктировал, как вести себя в столовой, Венка с удовольствием вспоминал о своем первом заводском обеде. В столовой было тепло и не шумно. Над тарелкой витал легкий ароматный парок. Забыв о том, что в бригаде ждут бульон, Венка растягивал удовольствие. «Так же вот, наверное, и в ресторанах, — думал он, — сытно и никуда не надо спешить…»
Частенько во время обеденных перерывов Венка бегал на толчок… Бодрые старцы торгуют там махоркой, сытые домохозяйки зазывают отведать отварной картошки, вдоль рядов прохаживаются неопрятные тетки с ярко-красными букетами карамелевых петушков на палочках.
Под навесом — подальше от посторонних глаз — около размалеванных рулеток шикуют спекулянты. Припевают отвоевавшие свое инвалиды: «Крути-верти, играй — червонцы собирай!»
Рядом, опираясь на костыли, фокусничает Лешка Пряслов. Элегантно перебрасывает на крышке чемодана три карты, три туза разной масти. Лешка весел и так и сыплет частушками собственного производства:
Около Лешки всегда народ: подходят поудивляться его рукам, послушать озорные припевки. Кое-кто раскошеливается. Бывает, угадывают желанную карту. Тогда Лешка достает пухлый бумажник, культурно отсчитывает. Но чаще платят ему.
Иногда заглядывает на толчок участковый, помятый с похмелья дядя Гриша. На боку у него бугристая кобура: должно быть, наган. Он не спеша обходит свои владения: с тем покурит, того пожурит, тому пальчиком погрозит. Нарушать порядок не позволяет.
Завидев его, инвалиды стеснительно хватаются за кисеты, спекулянты — врассыпную; только Лешку не испугать: деньги на кону не держит, а по закону, не пойман — не вор.
— Опять, Лексей, азартные игры? — завел обычный разговор дядя Гриша, но сегодня в голосе у него холодок. — Нетрудовые доходы…
— Не за счет же государства, дядя Гриш! — заоправдывался Лешка. — Давеча зацепил одного жулика из Степанидиного переулка. Ну и что? Он за рыбу три шкуры дерет! А она, можно сказать, общественная…
— Меру надо знать! — рассерженно внушает участковый.
— Где она, мера? У тебя, может, своя, у меня другая… Тебе вон и сапоги выдают, и шинель справная. Мне, конечно, обувки требуется ровно в два раза меньше, чем тебе, однако ж, извините, пожрать я хочу, как и ты, если не больше, потому как моложе. На пенсию инвалидскую не очень-то разбежишься…
— Работать иди! — оборвал участковый, но уловив в Лешкиных глазах отчаянный укор, засуетился, хотел уйти.
— Погоди, дядя Гриша! — остановил его Лешка. — Погрейся чуток… Шинель-то, она вон какая: в ней, можно сказать, и летом не жарко. — Откинул крышку чемодана и, повозившись с минуту, достал стакан с мутноватой жидкостью.
Участковый зыркнул, брови сердито заходили ходуном. Но что-то другое в нем перебороло. Отвернулся и, мучаясь, стал процеживать жидкость сквозь зубы.
Лешка услужливо протянул тонюсенький ломтик сала, на котором притулилась ржаная корочка на один жевок. Участковый сало взял, но корочку степенно отстранил. Утерся рукавом шинели и бочком-бочком в сторону.
А Лешка запел неожиданно пришедшее на ум:
В полдень из проходной выпорхнут стайками чумазые мальчишки, вывернут карманы, выберут ватрушку потолще — и в сторонку. Вперегонки поклюют, как воробьи, в целях профилактики, чтобы цены держались божескими, обложат торговок — и гурьбой к старцам. Степенно справятся, ядрен ли нонче самосад, для пробы ущипнут на закрутку — пошла гулять по кругу, пока не зажжет губы. Все — теперь можно в цех. До вечера…