— Ты скоро, черт рыжий? — Кто-то дернул его за штанину. — Вылазь немедля! Бригаду держишь…
Венка задом-задом, как рак, выполз.
Широченный в плечах бригадир ремонтников, нервно подбрасывая и ловя гаечный ключ, сердито покашливал.
— Это ты вчерась кувалдой играл?
Венка кивнул.
— А почему тут уснул? Устал — скажи. Мы, что ли, без понятиев?
— Несподручно… — Венка показал на избитые в кровь руки.
— Было бы сподручно, автогеном чиркнули. А то тебя поставили, рыжего. Где робишь-то?
— На стане…
— Охота тебе жариться на стане? Переходи к нам! У нас работа веселая. Переходи… Нам такие рыжие нужны.
— Я и на стане нужен! — осмелев, огрызнулся Венка. — Кувалдой махать всяк горазд… Ты попробуй заготовкой огненной совладеть.
— Некогда мне с тобой, — обрезал бригадир. — Несподручно, говоришь? Сейчас замену поищем… Эй, дружок! — окрикнул он проходившего мимо рабочего.
Тот подошел, чумазый до самых бровей, в промасленной, как и у всех ремонтников, фуфайке. Снял рукавицы и неожиданно протянул Венке руку.
— Здорово! — сказал и заскалился.
И тут только Венка узнал — Мурзилка!
— Ты что, носом-то пахал, что ли? — отвечая на рукопожатие, засмеялся Венка.
— Знакомые? — спросил бригадир и, не дожидаясь ответа, приказал: — Давай, Малышев, под настил, закончь отдушину. А ты, рыжий, помоги вон тому интеллигенту смазку с валков убрать. — И он показал на начцеха, который копошился около огромных ящиков, привезенных утром со склада.
— Давно в бригаде? — спросил Венка, когда бригадир, пошумливая и раздавая налево-направо указания, зашагал вдоль рольганга.
— Сразу, как из школы ушел… — Мурзилка достал кисет. Закурили.
— Мне от стана, как собачонке от конуры, — ни на шаг нельзя, — пожаловался Венка, — не знаю, из наших на заводе есть кто?
— Борис Егорович… Он меня к себе взял!
— Тоже мне — нашел нашего! — Венка рассерженно швырнул папиросу в сторону.
Помолчали.
— Вчера в механическом доводку строгального станка закончил, теперь вот к вам направили, на нивелировку валов… — сообщил, как бы между прочим, Мурзилка и, видя, что это не произвело на Венку никакого впечатления, спросил: — Ты-то как, ничего?
— Ничего… — отмахнулся Венка.
— Ты это правильно — к прокатчикам подался, — продолжал Мурзилка доверительно, — у них, говорят, тоже — «бронь» надежная. Туда-сюда, глядишь, и война кончится… Верно? — он тихо засмеялся и подмигнул.
Венка вдруг побагровел, на скулах заиграли желваки.
— Не-ет, дурачок я!.. Надо было в детстве тебя крепче лупцевать… Двигай отсюда, покуда я добрый! — по-боксерски коротким ударом ткнул Мурзилку в живот и полез под настил.
В последнюю ночь впервые за всю эту суматошную неделю прокатчиков на авральные работы не поднимали.
Чуть свет, а уж начальству понадобился нагревальщик. Разыскали.
Тот шел напрямик, перешагивая разбросанные трубы, кирпич. Вероятно, догадывался, зачем за ним послали.
— Задувай, Митрич! — начцеха поздоровался за руку. — Не стану зариться на твой хлеб… Задувай! Просушим на малом огне, а вечером поставим на рабочий режим.
Митрич, словно коня на базаре, похлопал печь по стенкам, поднял затвор, заглянул вовнутрь.
Отвернул вентили. В печи зашипело, будто прокололи футбольный мяч: вырывалась из форсунок топливная смесь.
Нагревальщик, не таясь, перекрестился, чиркнул спичкой. В печи гулко ахнуло, забурлил огненно-рыжий смерч.
— Ур-ра-а-а! — закричал, не сдержав восторга, Венка.
— Не ори, студент! — одернул Платоныч. — Что за манеры?..
Вдруг часто и бестолково забили в рельсу.
— Что-то рановато сегодня… — начцех достал из кармана часы.
— Сюда! Сюда! — закричали от конторы и снова ударили в рельсу. И что-то гнетущее созревало в этом одиноком призывном звучании.
Все, кроме Митрича, побежали, спотыкаясь о неприбранное хозяйство ремонтников и кучки строительного мусора.
— Линочка! Линочка!.. — мелко дрожа всем телом, твердил серый от испуга вальцовщик и показывал рукой на цеховую контору.
Венка не хотел, боялся, но безумное желание помочь Линочке толкнуло его вслед за начцехом в узкую щель между косяком и припертой изнутри дверью.
Линочка, накрытая рогожкой, лежала на лавке. Из-под рогожки свисала к полу бледная без кровинки рука. Болтался конец промасленной веревки. По чистому полю пришпиленного к стене чертежа подтекали, будто плакали черными слезами, выписанные мазутом буквы: