— В энкэвэде, брат, больше верят тому, кто приходит первым…
Денис Вячеславович Тяжело опустился в кресло; обхватив голову руками, притих.
— Но вы не беспокойтесь, — поспешно добавил Борис Егорович, — Боря — не трепло и не доносчик…
После мучительно долгой паузы главный механик, не смея поднять глаза, выдавил из себя:
— Решает директор… относительно «брони»…
— А вы намекните директору: у Бориса, мол, Егорыча, есть мнение… — Борис Егорович от волнения кашлянул. — Если бы перебирать валки стали прошлой осенью, то затратили бы всего два дня, самое большое три. А нонче — пашем третью неделю! Это сколько же танков осталось раздетыми, а, Денис Вячеславович? Это сколько же, брат, героев-бойцов полегло понапрасну? Я, между прочим, советовал — бумагу могу найти… Почему директор не прислушался, а? Ты намекни, намекни ему… Чай он не враг себе…
Собрали прокатчиков. Накрыли красной материей расшатанный стол, который одиноко стоял около щита с противопожарным инвентарем, поставили графин с водой.
Председатель цехкома, грузная пожилая плановичка, хорошо поставленным голосом с выражением прочитала:
— За активную помощь при проведении капитального ремонта прокатного стана и проявленную при этом высокую сознательность…
Венка слушал приказ как во сне, потому что после оглашения фамилий плановичка доставала из-под стола и подавала начальнику цеха то аккуратно сложенный отрез желтоватого батиста на рубашку, то ботинки. Батист Венку не взволновал. Но ботинки!.. Это были не ботинки, а сказка: на подошве бронзовые шипы, по всему каблуку вечная подковка, шнурки витые — все американское!
Плановичка читала громко и с чувством, начцех улыбался и хлопал победителей по плечу, а Венка, поглаживая, как котят, ботинки, полученные Платонычем, был в полуобмороке.
— Смеляков Вениамин Николаевич! — четко и незнакомо, как по радио, прозвучало вдруг, и Венка обмяк.
— Иди, студент, иди! — из оцепенения его вывел голос бригадира. Не помня себя, подошел к столу. Начцех пожал ему руку и что-то стал говорить, улыбаясь и подмигивая, «…извини, Смеляков, — разобрал, наконец, — только одного размера, сорок пятого, оказались. Но на портянку будут как раз… Ты какой носишь?»
— До войны сорок второй… — ответил Венка, но, спохватившись, что ботинки могут заменить батистом, уточнил: — Да вы не беспокойтесь, я располнел значительно!
Отставив ногу, приподнял штанину. И обнажил вдребезги разбитую парусиновую штиблетину с прикрученной проволокой подошвой.
Глава четырнадцатая
ВСТРЕЧИ
За лето Венка раздался в плечах, и все, что Соня берегла к школе, стало ему мало. Хорошо, что не привередничал. Другой на его месте нипочем не стал бы носить штаны-дудочки и устрашающего цвета пуловер.
С холодами Венка достал отцовскую тужурку, которая служила подстилкой на печи. Замесив на автоле и саже гуталин, надраил ее до благородного блеска. От него, правда, запахло как от трактора, зато мальчишки поглядывали на него с завистью: настоящий комиссарский «кожан»!
Дня через два, скатываясь по перилам лестницы, он располосовал тужурку, и все узнали, что «кожан» пошит из обыкновенного дерматина, таким в конторах обтягивают двери.
С Венкиной получкой Соня стала заглядывать на толчок, и однажды, по счастливой случайности опередив перекупщиков, по сходной цене купила у выписавшегося из госпиталя инвалида вполне приличный бушлат. Вскоре подвернулись брюки. И тоже недорого… (Хозяин уходил на фронт, и ему не хватало на бутылку, чтобы отметить это событие как положено.) А еще она купила шапку-кубанку из уже пожелтевшего от старости серого каракуля…
Мода на кубанки вспыхнула вдруг. Возможно, после славных рейдов генерала Доватора, который вновь после кинофильма «Чапаев» поднял и без того высокий авторитет конницы. Все мальчишки стали носить кубанки. Мечтал и Венка.
Соня спрятала ее до поры: Венке ведь скоро восемнадцать.
Согрев в самоваре воду, Венка умылся и завалился спать. Ботинки поставил на комод так, чтобы не увидеть их было невозможно. Придет мать с работы — и ахнет!
…Разбудил его шорох. Со сна представил, как среди ночи поднимал их простуженный бригадир ремонтников: «Трое — месить глину! Двое — за цементом! Да шибче, шибче, мать вашу в лохань!» Открыл глаза, вспомнил, что дома, и зарадовался возможности понежиться в постели.
За окном синели сумерки. Искрились покрытые наледью ветки сирени.
На кухне забренькал сосок рукомойника: мать, наверное, готовила ужин. Любил Венка с детства эти домашние шорохи. Как приятно прислушиваться к ним сквозь сладкую утреннюю дрему, особенно в выходные, когда вспоминается вдруг, что не надо бежать в школу.