Недавно им сказали, что пришло время, и разрешили сообщить родителям, не вдаваясь, однако, в характер задания.
Мать упала ей в ноги.
— Доченька, опомнись! — обнимая Галькины ноги, шептала она, постаревшая от горя.
Гальке было жаль мать. Не выдержала: опустилась рядом, сжалась в комочек, как в детстве, в ожидании утешного слова. Но не заплакала, чтобы своею слабостью не подать надежды. И мать, ненароком поймав ее отрешенный взгляд, смирилась. Так всякая женщина, должно быть, смиряется с неизбежностью предстоящих мучений при родах, уповая на неизбывную радость при их счастливом исходе.
— Помоги тебе, господи! — проговорила печально и погладила Гальку по голове.
Галька любила этот материн жест с той поры, как стала помнить себя. Как спокойно становилось от него при всякой напасти. Но особенно он запомнился ей, когда мать гладила по головке испанскую девочку…
В то лето сообщили, что в Советский Союз пришел пароход с испанскими детьми. А вскоре к ним привезли десять мальчиков и десять девочек, чтобы в городе, где много воды и зелени и где живет простой рабочий народ, вернуть им детство.
Их поместили в красивом старинном доме на берегу пруда. Городские мальчишки с утра до вечера пропадали здесь. Наведывались после работы и взрослые.
Нянюшки выводили малышей на лужайку. Черноволосые, смуглые, они напоминали цыганят, но были, не в пример последним, тихими, замкнутыми. Никто еще не слышал их смеха. Сюда приходили не ради того, чтобы поглазеть на заморское диво, а из сострадания. Женщины, раздав пирожки с яблоками, уливались в сторонке слезами, а мужчины через своих босоногих полпредов вручали не по-детски печальным иностранцам набитые опилками шарики на длинной резиновой нити и глиняные свистульки, которые за морями вряд ли бывают.
Особенно баловали самого маленького. На левой руке у него не было кисти. Он еще не свыкся с этим и пытался взять мячик, как обычно. Но мячик выскальзывал и катился прочь. И мальчуган горько досадовал.
А главное, видели в чужестранцах предвестников беды. Поэтому и хотелось вызвать на их лицах улыбки, полагая, что это рассеет зародившуюся на донышке души тревогу. Но дети не улыбались, и тревога росла, особенно после того, как однажды пролетел над городом случайный аэроплан.
Услышав в небе гул, маленькие испанцы словно по команде загалдели по-своему, стали вырываться из рук взрослых и падать лицом вниз на землю. И в этом нереальном, как в дурном сне, действе различимо слышалось берущее за сердце: «Фашист!» «Фашист!»
Галька содрогнулась; знала: ей никогда не забыть недоумевающие глаза однорукого мальчугана, который молил о пощаде.
Появились парни. Забегали из кабинета в кабинет, шлепая босыми ногами. Запахло табаком и портянками.
— Жилова! — пригласила наконец ассистентка.
Галька вошла. За столом сидела красивая женщина в накрахмаленном и до глянцевого блеска отутюженном халате.
— Раздевайтесь… — сказала она и стала листать медицинскую книжку с вклеенными листочками анализов.
Прикрывая руками едва наметившиеся груди, Галька подошла. Докторша долго слушала ее, заставляла то задержать дыхание, то дышать полнее и глубже. Еще раз посмотрела в книжке записи. Потом велела лечь.
В кабинете было плохо протоплено, и кушетка обожгла холодом.
— Значит, ничто не беспокоит? — настойчиво повторила вопрос докторша и неожиданно надавила Гальке на живот.
Та ойкнула.
— Вот, вот! Так и должно быть! — торжественно заключила докторша. — Как же это вы, милочка, довели себя?
— Что записать, Вера Ивановна? — спросила ассистентка.
— Дистрофия… Так и зафиксируйте. Слышите, Жилова? Вам, по крайней мере полгода, необходимо усиленное питание: молоко, свежие яички, мед… шоколад…
— Тогда уж подскажите, доктор, в каком магазине все это дают? — резко перебила Галька.
— Не забывайтесь, Жилова! — опешила Вера Ивановна.
— А вы не приписывайте мне то, чего у меня нет! Нет у меня никакой дистрофии!
— Хватит! — обрезала Вера Ивановна и обратилась к ассистентке: — Сходите к невропатологу. Не вижу его заключения.
Старушка, подозрительно взглянув на Гальку, вышла.
— Думай, что говоришь, сумасшедшая! — зло зашептала Вера Ивановна. — Если тебе не жалко себя, так пожалей мать!
— Вам-то что?..
— А то, что у матери никудышное сердце!
Вернулась ассистентка:
— Невропатолог помнит: писал по Жиловой…