— А теперь мы пойдем ко мне домой! — заявил Туркин, когда в бутылке ничего не осталось. — Я тебя познакомлю со своей женой. Ведь ты не знаком с моей женой? Она настряпает нам пельменей. Ты даже не представляешь, какие у нас бывают пельмени. Вот только чуток отдохну, и пойдем. А ты молодец… Молодец, что навестил старого друга.. Баталь-он! — Туркин ни с того ни с сего поднялся из-за стола и, глядя в пустоту, пошел наугад; Прошка подхватил его под руки. — Баталь-он, смир-рна! Для встречи с фронта… слушай на-а… кра-а-ул! — И, большой, грузный, упал неуклюже на рогожные кули с обрезью.
Прошка не спеша прибрал на столе, полистал для чего-то конторскую книгу. По мере того, как дыхание Туркина становилось ровнее, у него откуда-то изнутри, кажется, из самого сердца, поднималась неуемная дрожь. Страха не было, это — он чувствовал каждой кровинкой, каждым нервом — металась в протесте, корчилась от боли его душа. «Батальон!» — неожиданно прошептал Прошка, чтобы хоть как-то взбодриться, но дрожь не унималась. С трудом передвигая одеревеневшие ноги, подошел к заделанному решеткой оконцу, посмотрел во двор. Взошла луна, и снег весело поблескивал и искрился каждой снежинкой в отдельности. Над крышей конторы торчал из трубы белесый столб дыма. Одно из окон было освещено. На занавеске отчетливо вырисовывалась тень сторожа, деда Василия.
Прошка подумал, что, пока дед Василий топит печку и пьет чай, можно незаметно уйти. Еще не поздно. И ничего не случится. И все будет по-прежнему… Впрочем, нет. По-прежнему уже не будет. Завтра суббота. Завтра — последний срок. Санюрино слово — олово, сказал — сделал. И плакали заготовки. Десять пар. Подумать только! Это же десять выходных без гроша! Значит, плакало Колькино пальтишко, плакали Васяткины «канады»… А рядышком, совсем рядышком, на стеллажах, вон в тех, наверное, парусиновых мешках, — только руку протяни…
Подошел к Туркину. Тот спал глубоко и безмятежно, с губ его стекала на воротник полушубка слюна.
— Эх, комбат, комбат! — проговорил осипшим от переживаний голосом Прошка. — Спишь себе, как новобранец после наряда, а я, холера тебе в бок, крутись, как вошь на гребешке!.. Подвел ты меня, комбат… Ой, как подвел…
Юркнул к стеллажам. Потрогал мешок. Внутри знакомо зашуршало. Развязал узел, вытянул шкурку. Не удержался, скомкал заученным движением: шкурка податливо сжалась в упругий комок, но как только Прошка бросил на полку, вмиг сделалась гладкой и приветливо замерцала матовыми отсветами дальней лампы. У Прошки зашлось сердце. «Знатная вещьт! — подумал с восхищением и радостью. — Давно такого материальчика не было!»
Он гладил шкурку и ласкал. Он прикладывался к ней небритой щекой и изумлялся ее доброй прохладой. Он забавлялся шкуркой так же, как ребенок забавляется полюбившейся ему игрушкой, а сам все прислушивался к себе и своему сердцу. И трепетал от нетерпения. И стонал от обволакивающей все тело слабости. И уж видел себя на барахолке в новой стоговой шапке из черного каракуля, в такой же, какую дед подарил ему на свадьбу, в которой он снялся на память и которую Фрося от нужды променяла на что-то, чтобы самой поесть и накормить дочь.
Взглянул на стеллажи. «Господи, сколько их, мешков-то! Сто лет не хватятся…»
— Баталь-он, для встречи с фронта… — скомандовал сам себе Прошка, сел на куль и… тихо заплакал, шапкой размазывая по лицу незнакомые, словно чужие, слезы.
В обеденный перерыв Трезвов, председатель профкома комбината «Рембыт», приколол в коридоре объявление.
«Сегодня состоится общее профсоюзное собрание. На повестке дня один серьезный вопрос. Начало после работы».
Рабочие ремонтного цеха только что вернулись из столовой. Среди них был и Остроухов. Ковыряя в зубах спичкой, он бездумно пробежал глазами по объявлению. Спросил:
— О чем разговор будет? Слышь, Трезвов?
— Известно о чем:
Это продекламировал Сашка Золотарев. Этого рыжеватого восемнадцатилетнего парня звали «Стихоплетом». В дело и без дела он разговаривал в рифму.
— Придержи язык. Стихоплет! — одернул Сашку Трезвов. — Сегодня на самом деле серьезный вопрос. У Туркина недостача выявлена…
— Как — недостача!? — насторожился Остроухов. — Чего ты мелешь? Десять лет складом заведовал, и никаких недоразумений… Вполне положительный специалист. А тут — недостача! Может, навет, или начальству не угодил?
— Сам сознался. Пришел к Захару Яковлевичу и сознался… Не хватает, говорит. И все. А главбух по горячему следу — комиссию, акт и все прочее…