— И много хапнул? — спросил кто-то.
— Приходи на собрание — узнаешь…
«Надо же — сам пришел! Ну не дурак ли?» — думал про себя Остроухов и возмущался. Работа ему не в радость. Все из рук валится. Крутил, вертел ботинки с протертыми до стелек подошвами — тошно стало. Никак не сообразит, с чего в таком случае начинать надо. Шваркнул ботинки в ящик, взялся, чтобы не маяться без дела, перебирать инструмент. А на душе неспокойно. Насилу до конца смены досидел и — первым в красный уголок. Устроился на заднем ряду в уголке и притих — будто и нет его.
Туркин пришел на собрание последним. Комкая в руках шапку-ушанку, негромко поздоровался. Кто-то придвинул ему стул, и Туркин так и остался там, около двери. В комнате было душно, дверь решили не закрывать, и из коридора, как из погреба, стлался по полу и обволакивал ноги промозглый воздух. Но Туркин, казалось, не замечал этого и сидел смирно, уставившись в одну точку.
Посматривали на кладовщика с любопытством: шутка ли дело — растратчик. Пока выбирали президиум, пока члены президиума занимали места и распределяли между собой обязанности по ведению, собрание шумно переговаривалось. Наконец, когда Трезвов побренькал по порожнему графину шариковой ручкой, поутихли.
Слово дали Спиридонову, главному бухгалтеру, сухонькому старикашке в протертом на локтях пиджаке и громоздких, явно не к месту очках.
— Товарищи! — начал Спиридонов простуженно и для чего-то снял с руки и положил перед собой на бархатную скатерть часы. — Мне поручено довести до вашего сведения сообщение об исключительно неблаговидном проступке нашего старейшего, в общем-то, работника, заведующего материальным складом Туркина Семена Кузьмича. Проверкой установлено, что у вышеупомянутого, то есть у Туркина Эс Ка, недостает по балансу шкурок хромовых в количестве двенадцати штук на общую сумму…
В комнате зашумели. «Ничего себе!» — выкрикнул кто-то. Туркин отрешенно закрыл глаза, пригнулся, словно в ожидании удара, и машинально облизал сухие, обметанные лихорадкой губы.
— …не могу согласиться с теми, кто полагает, что можно ограничиться обсуждением… Хватит миндальничать… Материалы передать в органы… Чтобы другим неповадно было!.. — Спиридонов, глядя поверх очков, как близорукий, когда хочет увидеть подальше, погрозил пальцем президиуму: — Я подчеркиваю, Захар Яковлевич, — дело куда серьезнее, чем вы думаете!
«Очкарик паршивый!.. Что задумал!» — Остроухов сник и остро почувствовал, как совершенно ни к чему екнуло сердце и от лица отхлынула кровь.
Захар Яковлевич, сидевший не в президиуме, а в сторонке, около печки, вскинул руку.
— Прошу президиум собрания занести в протокол факт: кладовщик Туркин сам пришел к администрации и сообщил! Добровольно… Прошу занести!
В дверях показался Санюра. Отчаянно жестикулируя, дал понять президиуму, что он извиняется за опоздание. Снимая на ходу пальто, протиснулся к Остроухову.
— Здорово! — прошептал приветливо. — О чем сегодня балакать намерены?
— Узнаешь…
Чтобы заполнить возникшую с появлением Санюры паузу, Трезвов прикрикнул на сидевших в углу парней, где выделялся своей подвижностью Сашка-Стихоплет.
Стало тихо так, что донеслось с улицы поскрипывание раскачиваемой ветром наружной двери. Трезвов, не расправляя нахмуренных бровей, заговорил вновь, четко выговаривая каждое слово.
— Наш уважаемый главбух по профессиональной привычке видит в Туркине только материально ответственное лицо, забывая, что это прежде всего — живой человек. А человек не машина, может и ошибиться. Если это досадная ошибка, то, я думаю, возможно ответить за нее материально — и делу конец. Товарищ Спиридонов хочет, чтобы Туркин рассчитывался своей честью.
Руку поднял бригадир из ремонтного цеха.
— Проходи сюда, Авдеич! — пригласил Трезвов. — Раз решил выступать, давай по всей форме. Трибуны у нас, к сожалению, нет, но скатерть, как и положено, бархатная…
— У нас одна форма — говорить все, как есть! — Авдеич с победным видом посмотрел вокруг, но вспомнив, должно быть, что не в своем цехе, а на людном собрании, смутился и опустил глаза. Трезвов заволновался: «Сейчас поднимут старика на смех, и пиши пропало собрание!» Но Авдеич поборол смущение: — Родитель мой — тоже, конечно, сапожных дел мастер — говаривал: от сумы да от тюрьмы не зарекайся… Жизнь, она такая: не знаешь, что тебя ждет завтра. Однако ж суму мы, старики, и то теперича забыли, а ребятишки — вон, к примеру, Стихоплет — отродясь не слыхивали, что это за штука… Остроги, конечно, пока, употребляются. Однако ж для кого? Для людей исключительно не наших. А Кузьмич, прямо скажу, наш.