— Ничего себе — наш! — хохотнули в дальнем углу.
— Не больно-то, не больно! — одернули говорившего. — Работаешь без году неделя, человека не знаешь, а туда же, с критикой…
Захар Яковлевич встал, обвел собравшихся внимательным взглядом, повернулся к Спиридонову.
— Воруют от лени да от жадности. Не хочет человек трудиться, а сладенькое любит… Туркина мы знаем, слава богу, не первый год. Он на войну ушел от нас, к нам и вернулся, израненный и в орденах. Семен Кузьмич человек честный и справедливый. Я это говорю со всею ответственностью! Что касается недостачи, то мы в этом разберемся, будьте уверены!
— Правильно, Захар Яковлевич! — выкрикнул Остроухов. — Сами разберемся что к чему! Какие прыткие — сразу и за решетку!
— Пусть Туркин сам расскажет, пояснит обществу!
— Говори, Кузьмич!
Туркин не сомневался в том, что ему придется давать объяснения. Сегодня любой вправе его спросить: где шкурки? Встал. После болезни он чувствовал слабость в теле. Голова кружилась. Суставы ныли, как ноют больные зубы, — сразу и не разберешься, где боль острее. А главное — сердце. Вот и сейчас: стоило сделать усилие, чтобы подняться, как сердце тут же, ни с того ни с сего, кольнуло занозой. Который раз за эту неделю. Потом в груди что-то колыхнулось, будто освободилось от пут, и побежало неровно, сбивчиво, как ручеек по камушкам. В глазах прояснилось…
Туркин хотел рассказать, как неделю назад под вечер с центральной базы пришла машина, как шустрый экспедитор сам предложил свою помощь, чтобы скорее, дотемна, разгрузиться. Количество мест — двадцать мешков — совпало с накладной. А то, что в той же накладной проставлена еще одна циферка — общее количество шкурок, — об этом он на радостях и не подумал. Потом он каждый день пересчитывал эти шкурки, и в понедельник обнаружил недостачу…
Он понимал, что об этом следует рассказать непременно, что от того, расскажет он или промолчит, будет, может быть, зависеть решение собрания, но сердце предупреждающе так кольнуло, что потемнело в глазах, стало трудно дышать. И он, чтобы не стоять истуканом, проговорил торопливо, с облегчением:
— Все как есть — правда… Не хватает двенадцати шкурок… И сумма правильно… Только не брал я их… шкурок-то!
И сел, цепляясь как пьяный, за спинку стула.
— К чему юлить, Туркин? — возмутился Спиридонов. — Ведете себя как мальчишка. У шкурок крыльев нет, и улететь они, извините, не могут!
Трезвов, сердито хмурясь, окинул комнату. Взгляд его остановился на Сашке Золотареве. Тот уже давно изо всех сил старался обратить на себя внимание. Трезвову не хотелось давать Сашке слова. Он побаивался, как бы тот со своими стишками не выкинул какой-нибудь номер. Но Сашка упорно тянул руку, и Трезвов рискнул.
Сашка подошел к столу.
— Поэмой! Поэмой крой, Стихоплет! — съязвили ребята из его окружения.
— Ямбом, ямбом его!
Все засмеялись. Закрывая ладонью беззубый рот, гоготал Авдеич. Чтобы скрыть усмешку, достал платочек и тщательно начал сморкаться Спиридонов. «Вот чертенята, — снисходительно бурчал Захар Яковлевич, — этим только волю дай, уведут собрание в сторону, и не выправишь. А Трезвов-то, Трезвов — отпустил вожжи, слабак!»
Санюра локтем тихонько толкнул Остроухова, и когда тот наклонился, чтобы было слышнее, прошептал, улыбаясь, вроде шутя:
— Если вякнешь, что на шкурки навел я, губы еще толще сделаю! Понял? Промолчишь — верну заготовки…
— Ты о чем, Саня? — Прошка удивленно заморгал глазами.
— Трезвов! — послышался голос Захара Яковлевича. — Веди собрание! Дай слово оратору, пусть хоть ямбом, хоть хореем — лишь бы по делу…
— Я и прозой могу! — опережая председателя, выпалил Сашка, когда смех поутих, и заговорил, обращаясь к сидящим в первом ряду рабочим. — Недели три назад бригадир посылал меня на склад за материалом. Пришел это я… Гляжу — Туркин прямо-таки аж на четвереньках! Ну, думаю, поднабрался товарищ… В стельку! Соображение отказало, сработал инстинкт, вспомнил предков, от кого произошел, и — на четвереньки… Оказалось совсем другое… Туркин, дядя Семен, магнитом каблучные гвозди на полу собирал. Перед моим приходом он развешивал их, и пакет порвался… Другой на его месте, наверное, плюнул бы на это дело: подумаешь — горсть гвоздей, стоит ли из-за них в пыли копаться…
«Ловко закрутил, — подумал Остроухов и зарадовался тому, что Туркина защищают. — Глядишь, дело помаленьку и уладится…»