Когда от эскимо остались одни палочки, ребята тайком перемигнулись и — юркнули в толпу.
— Мальчики, возьмите, а? — умоляла Вика на следующее утро. — Я вам по пироженке…
Как подрастающие зверята с каждым днем все дальше отходят от своего логова, так и они ежедневно меняли направление и удлиняли маршрут.
Раз нашли Сокольники с его озорными комнатами смеха и разноцветными каруселями; разыскали царство зверей.
А однажды набрели на Третьяковку!
Андрейка потом уверял, что привел сюда Павлика специально.
— Ну и ладно, — соглашался тот. — На то ты и москвич, чтобы знать про Москву больше. Вот приедешь на Оку, — втайне смаковал он грядущие победы, — тогда посмотрим, кто дальше под водой проплывет, кто дудку звучистей вырежет…
Опрятная седенькая старушка, дежурившая около входа, позвала жестом и, по-доброму улыбаясь, сказала:
— То, что вы без гроша, — полбеды, так и быть, пропустила бы… Но вы ж босиком! Как бурлаки у Репина…
На следующее утро Андрейка за завтраком шепнул: «Ешь сытее: уходим до вечера!»
Дня и впрямь не хватило. Околдованные чудом сопричастности, они наивно радовались и печалились вместе с теми, кто жил, может, целых сто лет назад, а теперь вот, как живой, глядел с полотен с такой настороженной пытливостью, что аж мурашки по коже.
Павлику очень уж грустно было за одного мальчика. Сапожничал тот у чужих людей… Проведала его мать. И гостинец принесла — булку. Мальчику бы о дружках-товарищах расспросить, да отпустили от верстака прямо в фартуке всего-то на минутку. А тут еще гостинец… И так ужасно хочется отведать! Не устоял… И глядел так жалостливо, что Павлику впору плакать. Удержался: Андрейка увидит — обязательно съязвит своей любимой «плаксой-ваксой». «Плакса-вакса», колбаса, жарена капуста… Съела муху без хвоста и сказала: «Вкусно!»
Андрейка подошел, прошептал серьезным до незнакомости голосом:
— Вот увидишь — обязательно буду художником!
Павлик запечалился: мечты о службе на границе рушились. Утешала только гордость: пацанов вон сколько, но все норовят в танкисты да в летчики, где проще, а его братан — в художники! Он, может, один такой на всю Рогожскую заставу!
…В войну, когда немец подошел к Москве, тетка Груня приехала с Андрейкой на Оку.
Попала мать из огня да в полымя: ртов стало вдвое больше, а запасов никаких: в подполе — ни картошенки, в сусеках — ни крупинки.
И каким по-царски роскошным казался школьный завтрак на большой перемене! Пусть это был всего-навсего тонюсенький, на один жевок, ржаной сухарик с худосочной жижицей картофельного пюре — ждали его как манну небесную.
Первое время Андрейка держал фасон: москвич! Предложат сухарик, а он отвернется. Да еще и губы скривит — от неудовольствия.
Ребята постарше провели с ним воспитательную работу. Под лестницей, где обычно курили на переменах. Андрейка вышел оттуда очень сосредоточенный с распухшими ушами.
— Чтобы не брезговал! — пояснили ему.
Павлику стало жаль брата.
— Он же художник, понимаете вы! — напустился он на ребят.
— Подумаешь — художник!.. — возмутились те. — Что теперь, булку ему?
— Да он… Да он… — Павлик разволновался и выпалил вдруг пришедшее на ум: — Он фашистские зажигалки тушил! Во!
— Иди ты? — удивились ребята.
Андрейка, осмелев, снисходительно усмехнулся:
— А что? Запросто… Могу показать…
Зажигательных бомб, чтобы показать свое мастерство, конечно, не нашлось, но на уроке истории учительница попросила Андрейку рассказать о фронтовой Москве. Тот вышел к доске, откашлялся в кулак и стал рассказывать. Он так красочно нарисовал ночные дежурства на крыше, что Павлик и сам вроде поверил в это. Поверил и еще больше загордился братом.
Андрейку доизбрали в редколлегию стенгазеты и натаскали ему целую шапку лепешечек акварели довоенных запасов.
Немцев скоро прогнали от Москвы, и тетка Груня уехала. Андрейку решили оставить: надо было закончить учебный год.
Вскоре Павлик стал замечать, что мать все лучшенькое — Андрейке. Если на обед картошки, то Андрейке — на одну, но больше. Молока достанет — опять же Андрейке чашку не разбавленного, а ему наполовину с кипятком.
Раз чуть не разревелся от обиды.
Мать отвела его в чулан, назидательно пояснила:
— Первый кусок — гостю, так заведено. Не вертаться же ему худее, чем был… Что люди в Москве скажут?..
Павлик переживал не оттого, что мать обделяет. Нет. В конце концов, с голоду умереть не даст. Его обижало то, что Андрейка привилегии вроде бы и не замечал.