После завтрака разъезжались. Молча шли к трамвайной остановке. Андрейка со своим этюдником, Павлик с зажатой в кулаке авоськой, которую тетя Груня неизменно ему навязывала на всякий случай, а он исправно прятал ее до вечера под большой камень.
В то утро они повстречались с Викой.
Вика изменилась. Вместо косичек с бантами-бабочками у нее тугая коса. А глаза — такие разные: то сияют восторгом, то о чем-то игриво вопрошают, то вдруг затлевает в них грусть, и тогда все краски вокруг нее увядают. Вика вышла из тени, и Павлику почудилось, что она в своем легком платьице словно соткана из солнечных лучиков.
— Здравствуйте, мальчики! Куда это вы спозаранок?
— Кто куда… Я за город, на натуру. А вот он ищет себе… — Андрейка криво усмехнулся, — рубаху… косоворотку…
Павлик вспыхнул. Робко взглянул на Вику. По тому, как у нее запечалился взгляд, понял — неловко ей за Андрейку.
Помолчали.
— А знаете что? — проговорила Вика и щеки ее заалели. — Давайте вечером сходим куда-нибудь!
— Куда, к примеру?.. — спросил Андрейка.
— Поехали в Измайловский парк! — оживилась Вика. — Там, говорят, танцы под духовой…
— И что мы будем делать?
— Как что? Танцевать! Я научу…
Андрейка поправил ремень этюдника. Сказал, деланно зевая:
— Поезжайте с Павликом, у него есть время… на лирику…
Вика посмотрела на Павлика и как-то странно притихла. Тот не выдержал, отвернулся, бешено заколотилось сердце.
Пауза затянулась. Андрейка пинал камешки, Павлик сосредоточенно рассматривал водосточную трубу.
— Кстати, Павлик, — нарушила молчание Вика, — как ты думаешь, станет Андрей художником? Настоящим…
Она спросила об этом, должно быть, просто так, чтобы разрядить обстановку. И Павлик был ей за это благодарен. Однако надо было отвечать, шуткой тут не отделаться. И он ушибленно молчал.
— А что скажешь ты? — строго улыбаясь, Вика обратилась к Андрейке.
— Видишь ли, — насмешливо проговорил тот, — мой братец без каких-либо ярко и даже не ярко выраженных задатков дарования. А всякая бездарность завистлива. Вот и он — злится от зависти!
— Нет, уж нет! — перебил, распаляясь, Павлик. — Художник вправе любить или ненавидеть своих героев. У него может испепелиться душа от противоречий. Но в одном он целен: мучения его не напрасны, восторжествует добро. А ты — злой! Злой…
Швырнул авоську в сторону и зашагал прочь.
— Ты не смеешь так говорить! — с болью выкрикнула вслед Вика. — Это неправда! Ты лжешь! Ты бессовестный лгун!
А вон и озерко! На следующей станции выходить. Здесь недалеко; они с Андрейкой бегали сюда, бывало, в кино в маленький деревянный клуб. Вон и тропку видать, что огибает озерко и бежит по лугу с бархатной травкой. Идет по тропке женщина с малышом. Карапуз чуть впереди вышагивает важно, как большой, рядом с матерью его ничто не страшит.
А женщина приостановилась и робко взмахнула вслед электричке. Может, вспомнила о ком-то и мысленно послала ему добрый привет. Почему-то проходящие поезда всегда порождают воспоминания. Провожая их, мы всегда испытываем какую-то смутную необъяснимую обеспокоенность.
Женщина стояла и все еще махала рукой, и Павел подумал, что, пожалуй, нигде так остро, как в поезде, не чувствуется безвозвратность только что прожитого мгновения.
Зашипели тормоза… Повеяло с платформы парными испарениями недавнего дождичка, негородской свежестью умытой травы.
Поселка не узнать. Дачи в два этажа, щеголяя формами, уплывают белыми пароходами в глубь поредевшей рощи.
От поляны, на которой со дня, наверное, сотворения мира гоняли мяч, не осталось и следа. Сверкает модными витражами кафе. Толпятся у входа втиснутые в джинсы рослые юнцы; поплевывают сквозь зубы, пощелкивают газовыми зажигалочками.
Из-под древнего вяза, что закрыл своею тенью кафе, глазеют пацаны с выгоревшими вихрами. Галдят, не слушая друг друга, готовые вскочить на свои велосипеды с изогнутыми, как рога горного козла, рулями. Вспорхнут и, как стайка воробьев, умчат неизвестно куда. Вскоре снова здесь; снова, посмеиваясь в сторонку, поглядывают на таких непонятных лиловогубых сверстниц, которые, со значением изогнув мизинчик, воровато насыщают себя соблазнительным дымком.
Павел припомнил, как под вязом торчали из земли два кола, изображавшие футбольные ворота, как и ему не раз доводилось защищать спортивную честь Андрейкиной слободы.