Калитка скрипнула, и на улицу, толкая впереди себя мопед, вышел мальчик в пестрой рубашке.
Павел так и ахнул: надо же — вылитый Андрейка образца сорок первого года! Таким вот тот приехал на Оку в эвакуацию. Даже нос, и тот, как у Андрейки, — облупленный.
— Здравствуй, Никита!
— Здравствуйте… — мальчик несмело глянул и перевел взгляд на поблескивающий золотом кортик, висевший на боку у Павла.
— А ты большой стал… Сколько тебе?
— Скоро двенадцать… А откуда вы меня знаете?
— Я все про тебя знаю… Знаю, например, что твоего отца звать Андреем, а маму Викторией, а сам ты перешел в пятый класс…
— Вот и нет! — обрадовался Никита. — Я пошел в школу в шесть…
— Виноват, ошибся! — улыбаясь, Павел развел руками. — Зато я уверен, учишься на одни четверки и пятерки! Но вот по поведению — преподаватели сомневаются… Верно?
— Ага-а… — удивился Никита.
— Вот видишь… А меня ты узнал? — спросил Павел и в предвкушении ответа заважничал.
Никита с ответом откровенно не спешил.
— Не понял… — насторожился Павел? — Неужели не узнаешь?
Никита по-отцовски независимым взглядом смерил Павла с ног до головы и с сожалением покачал головой.
Павел сконфуженно полез в карман за платком. Дрогнувшим голосом проговорил:
— Ты что, брат, на самом деле ничего не слышал о военном моряке дяде Павле, а?
Никита грустно молчал.
— Отец дома? — спросил Павел.
— Дома. Мастерит… теплицу…
— Мать?
— В город поехала…
— Та-ак… — протянул Павел, стараясь осмыслить происходящее. — Скажи, Никита, твоя фамилия Коршунов?
— А как же! — ответил мальчик.
— Вот и я Коршунов! Представляешь, старик? Коршуновы мы, вот ведь какие пироги! Мы с твоим отцом щи из одной чашки, понял?
— Да-а? — изумился Никита. — Так это ж здорово, дядя Павел! — Вдруг спохватился: — Тогда почему не заходите к нам?
— А потому, брат, и не захожу, что не знаешь обо мне… Будто меня и нет вовсе. Представляешь, всю жизнь считаешь, что ты есть, а на поверку выходит…
— Извините, — смутился Никита. — Я не хотел… Я папу позову!
— Отставить! Лучше проводи-ка меня… к бабушке Груне!
Они медленно шли по переулку. Молчали. Никита понуро катил мопед. Павел, придерживая бренькающий кортик, шагал чуть сзади.
На душе у него было муторно. Он переживал не оттого, что о нем ничего не знает этот вот, в общем-то, симпатичный, мальчишка. Мучил вопрос: почему это стало возможным? Неужели о нем, единственном в родне моряке, далеко не случайно получившем в мирное время боевой орден, никогда не шел разговор в доме Андрея? Спросил о другом.
— Как бабушка, не хворает?
— Вроде, нет…
— Ты часто у ней бываешь?
— Бываю… — неопределенно ответил Никита.
— Точнее!
— Каждую неделю…
— С мотором мог бы и почаще, а?
— Вам бы тоже не захотелось — почаще, — парировал Никита. — К ней просто так заглянешь, а она обязательно блины. Я их терпеть не могу!
— А что ты любишь?
— Картошку… жареную…
— Та-ак… А картошки ты привез ей хоть раз на своем моторе, а? Есть у вас рынок?
Никита не ответил. Только шмыгнул носом. Было заметно, как тает его уверенность, и Павел жалел мальчишку. Тому бы сейчас на мопед и — в поле, где ветер. А вместо этого скучный разговор. И он решил спросить, что попроще.
— Дедушку Егора помнишь?
— Еще бы! — оживился Никита.
— А знаешь, что в молодости он с басмачами воевал?
— С какими басмачами? — Никита удивленно вскинул брови. — Мы ж с фашистами воевали.
— Фашисты, брат, были потом…
— Дедушка Берлин брал! — уточнил Никита с гордостью. — У него еще медаль такая была! Мне за нее двенадцать значков дали! Один совсем редкий — о запуске Лайки…
— Не понял… причем тут Лайка? — глухо переспросил Павел, надеясь, что ослышался или Никита что-то напутал. — Ты что, значки собираешь?
— Ага! Про космос…
— Про космос? Космос — это хорошо… — машинально проговорил Павел, чувствуя, как в душе у него будто что-то оборвалось.
Он шел и не видел дороги. Сразил его напрочь мальчишка своей немудреной житейской философией. Он, может, и сам не ведает, что говорит? И, как добрый учитель, который задает студенту спасительный вопрос, спросил мягко и с искренней печалью: