Когда Николай пришел в себя, то увидел множество солнц. Упругим пучком они пробивались сквозь тюлевую, вздувшуюся, как парус, занавеску, а пробившись, плескались в графине, стоявшем на тумбочке, зайчиками трепетали на стенах и никелированных деталях кровати. Рядом во всем белом сидела совсем молоденькая девушка, почти девочка; она улыбалась и что-то говорила. А в ее глазах, казалось, светилось по солнышку.
Ох, это солнце! Как подвело оно в тот день! Должно быть, растворившись до невидимости в его ослепляющих лучах, таились «мессеры», а улучив момент, соскользнули с высоты, как с горки, и расстреляли в упор истребитель. И потом, когда Николай, собрав силы, вывалился из кабины, оно, нестерпимо яркое, злое, осатанело закувыркалось вместе с небом, зачаровывая своей сумасшедшей игрой. И, верно, зачаровало бы напрочь, только Николай остатком сознания понял вдруг, что солнце здесь ни при чем — это он сам, грешный, кувыркаясь, падает на безжалостную землю. Оцепенев от дикого страха, пронзившего его при этой мысли, он судорожно рванул спасительное кольцо парашюта…
Николай потерял счет дням. Но когда бы он ни открывал глаза, рядом непременно была та худенькая медсестра. Если ему было тяжко, она гладила ему руку, строго молчала и взглядом умоляла терпеть. Стоило ему улыбнуться — она расцветала и начинала щебетать без умолку, забыв, что он от набатного гула в башке не понимает ни единого ее словечка.
Наконец, однажды слух прорезался.
— …конечно, вы скоро поправитесь, — говорила она, — вот увидите! Рука заживет, и вы снова будете летать!
— Как тебя зовут? — перебил Николай.
Она радостно всплеснула руками и рванулась к двери. Обернулась.
— Настя я! Настя! — И убежала.
А через минуту в палату вошла Екатерина Васильевна, лечащий врач.
— Как вы себя чувствуете? — не скрывая волнения, спросила она и стала прислушиваться к его пульсу.
— Нормально… — Николай выдал свое авиаторское, пригодное на все случаи жизни словцо и улыбнулся.
— А какой сегодня день, помните?
Николай сосредоточенно позагибал раз-другой пальцы, назвал число — и ошибся на целую неделю. Из-за спины доктора прыснула со смеху Настя.
— Боже мой! А еще авиатор!
— Ничего… Он у нас молодец, авиатор! — Екатерина Васильевна одобряюще провела рукой по его щетинистой щеке. — И давайте начнем бриться, авиатор! Самостоятельно… Самое страшное для вас теперь позади.
Состояние Николая действительно заметно улучшилось. А Настя, как и прежде, все порхала и порхала по палате, как бабочка в саду, от койки к койке, от одного раненого к другому.
— Послушай, Малыш? — Как-то утром после обхода Николай задержал ее возле себя. — Ты всегда с нами… Дома тебя потеряют…
— Не потеряют! — с удалой отрешенностью ответила Настя. — У меня ведь ни дома, ни мамы, ни братика с сестрицей — никого, одни вы, мои бедные, ненаглядные солдатики!
Когда Николай окреп, медсестра передала ему пачку писем. Письма были из части, от ребят. По смачным, не особенно замаскированным от военной цензуры выражениям раскрыть дислокацию полка было пустячным делом — воевали они уже на подступах к Берлину.
Собственно, других писем Николай и не ждал. Воспитывался он в детском доме; там дали ему возможность окончить школу. Военкомат направил в авиационное училище, после которого, в сорок третьем, дорога была одна — на фронт.
Война разметала детдомовцев по белу свету. Поэтому, если у Николая и были друзья-товарищи, то все они служили в одном с ним полку.
Конечно, Николай многое бы отдал за то, чтобы после госпиталя вернуться в свою эскадрилью. Но из-за капризной раны дорога в авиацию ему была заказана, да и грянула вскоре долгожданная победа, которая все расставила по своим местам.
В то тихое майское утро госпиталь гудел как растревоженный улей. Раненые, все, кто мог, после шумного завтрака высыпали в маленький садик. На веранду вынесли патефон и на крохотном пятачке, около крыльца, после короткого, никому не нужного митинга затеяли танцы.