Около ног послышалась возня: из-под стола выползал на четвереньках Валерик.
— Что же вы меня не искали, — проговорил он обиженно. — Я так сильно спрятался, вы бы меня ни за что не нашли! — Оглядел Леночку с ног до головы. — Значит, вы Лена? Интересно… У нас тоже есть Лена… Через дорогу перейдешь, там дом, там живет наша Лена. Мы с ней играем… Только она стала большой, потому что стала ходить в школу…
Мальчуган продолжал о чем-то рассказывать — Леночка не слушала. Она смотрела на фотографию. Ей хотелось понять, что привлекло в ней отца. Строгая прическа, грустная улыбка — это так мало, это совершенно ни о чем не говорит.
Леночка вдруг поймала себя на мысли, что даже хотела бы найти в ней привлекательность, чтобы хоть отчасти оправдать отца и успокоиться самой. Но издалека видно — обычное лицо провинциальной училки. И ничего более. Господи! А теперь вот еще и мальчик. Дают ли они себе отчет в том, что место в сердце отца, принадлежавшее ей со дня рождения, она делить ни с кем не намерена. Конечно, на этого малыша обижаться грех. Он ни в чем не виноват. И его, наверное, нельзя не любить, нельзя не жалеть. Но это сегодня, когда он несмышленыш. А завтра, а через год? Что в конечном счете останется от большой отцовской любви ей? Крохи, да? Нет уж, нет! Она дождется Анастасию Егоровну и все ей выскажет. Пусть, по крайней мере, знает…
— Лена! Ну, Лена! — Мальчуган тормошил Леночку за рукав. — Давайте поиграем, а?
— Давай поиграем, — машинально ответила Леночка, — а во что?
— В прятки! — обрадовался Валерик и с надеждой перешел на доверительный тон. — Сначала буду прятаться я, потом ты. Ладно? Мы так всегда с Леной играем… А давай лучше почитаем?
— Давай почитаем… — согласилась Леночка. — Какую книжку ты хотел бы послушать?
— Про оловянного солдатика… — Валерик достал со стула и подал Леночке книжку.
Пока Леночка искала нужную страницу, Валерик доверчиво облокотился об ее колени. Забывшись, он смешно оттопырил губы. И Леночка вспомнила, как так же вот, как сейчас Валерик, стояла и она рядом со своей матерью, а та неторопливо, вполголоса читала ей. Как давно это было!.. Больше почему-то помнится отец. Его большие уверенные руки, колючая борода. Он наклоняется к ней, целует ее, засыпающую, и что-то говорит, ласковое, хорошее… А борода ужасно колется. И ей смешно, и больно, и приятно, и уж расхотелось спать… А знает ли этот мальчуган отцовскую ласку? Помнит ли? Ей страшно захотелось об этом узнать, но она плотно сжала зубы и промолчала.
— А знаешь, Лена, лучше расскажи мне сказку. Про оловянного солдатика не надо, очень грустно.
— А про что ты хочешь сказку?
— Про сестрицу Аленушку и братика Иванушку. Как Иванушка водицы испил, откуда нельзя. Мне эту сказку мама рассказала…
— А у тебя… хорошая мама? — не удержалась Леночка.
Валерик серьезно вскинул глаза. С неожиданной убежденностью сказал:
— Плохих мам не бывает. Только, знаешь, Лена, моя мама — моя. Других мальчиков нашли чужие мамы, а меня нашла — моя. Она сказала, что объехала, всю землю, пока искала меня. Видишь, какая у меня мама!
— Вижу… — прошептала Леночка, внутренне сжимаясь в комочек. Боясь опоздать, она незаметно погладила Валерика по взъерошенным волосам…
1968 г.
ГОРОД С ТРОЛЛЕЙБУСОМ
Кривоногову Ивану Петровичу, бывшему мастеру Выксунского завода дробильно-размольного оборудования, награжденному за самоотверженный труд в годы Великой Отечественной войны орденом Ленина.
Из больницы Максим выписался в тихий погожий денек. Вышел на крыльцо — и обомлел: все-то вокруг в цвету! За два месяца до тошноты насмотрелся он в окно палаты на унылую изгородь. Теперь распахнулась перед ним и трепетала бескрайность прозрачной синевы, от обилия красок рябило в глазах. Столько весен прожил, а такой буйной нет, не припомнит! Может, и были не хужее, да не замечал. А как побыл под ножом хирурга — сразу по-иному на мир взглянул. И травку увидел, что щетинилась вокруг стволов лип, и запах разомлевшей земли уловил, и божью коровку приметил. Неслышно ткнулась с лету крохотная живность, прицепилась к пиджаку. Сложенными в щепоть пальцами пересадил ее Максим на ладонь. Быстро-быстро перебирай лапками, взобралась коровка повыше, расправила крылышки и… полетела. Заулыбался Максим, не переставая радоваться и весне, и тому, что жив. Сошел с крыльца, вдохнул пьяного, настоянного на горьковатом черемуховом цвете воздуха, и — померк свет в глазах. Захолонуло сердце, закружилась голова, и если бы не Анна, жена, не устоять бы ему на ногах.