— Как так? — опешил Максим — Он же нам рассказывал, что троллейбусы у них по улицам бегают? Слышишь, мать?
А Анна — счастливая, на глазах слезы — только отмахнулась. «Бестолковый ты у меня!» — сказала, а сама все к Аленке, к Аленке так и льнет.
«Ничего, что в палатках! Выдержит!» — думал Максим, шагая за женщинами и с удовольствием натягивая поводок салазок, которые они выпросили у вахтерши. На салазках смирно лежал тощий узелок «А город, раз начали строить, все равно построят, и троллейбус пустят! — продолжал размышлять про себя Максим. — И я теперь черта с два поддамся! Дождусь внука…»
БОЛЬ
За две ночи ни на минуту не сомкнул глаз Русаков. Было сделано, казалось, все возможное. Да и парнишка цеплялся за жизнь отчаянно. Но слишком трудными были раны… И как утешение за жестокий труд, который (что ж!) не всегда кончается удачей, выпала на долю Русакова нежданно-негаданно встреча.
…Чтобы в ожидании машины не ночевать в деревне, где местному фельдшеру после смерти парня и без гостей было муторно, Русаков решил добираться домой, в город, ночным поездом.
К полустанку вышел, когда уже засинели сумерки. С заходом солнца обильно выпала роса, от земли повеяло стойкой прохладой. По краю просеки, в редкой поросли березок заклубился туман. Тревожимый легким ветерком, что нет-нет да и пробегал вдоль просеки, он наплывал к насыпи и стлался над полотном железной дороги зыбкими косматыми волнами.
На поляне, вдруг открывшейся Русакову за поворотом, притулился к бору станционный домик, понуро клонился к закату долговязый колодезный журавль. Все вокруг молчало. Русаков пожалел было, что не остался ночевать в деревне, но когда подошел ближе, домик с проглянувшими из мутных сумерек веселым крылечком и новенькой тесовой крышей не стал казаться ему таким уж одиноким и унылым. А тут еще знакомо пахнуло терпким укропным настоем… Русаков с жадностью вдыхал этот не встречаемый в асфальтовом городе хмельной воздух, и его охватила какая-то бесшабашная радость. Оттого, наверное, что вот он все еще живет, отмеривает отпущенные ему версты, хлопочет, делает свое нескончаемое дело. Не спеша, словно боясь растерять настроение, миновал огород, отгороженный от дороги пряслом. За домиком, на лужайке, бойко металось пламя костра. При виде его Русакову сделалось вовсе хорошо.
Около костра — трое: два мальчика и мужчина. Один из мальчишек — босоногий и не то чумазый, не то загорелый дочерна — сидел на земле, кутаясь в огромный дождевик. Другой — в яркой синтетической курточке — стоял у него за спиной. Мужчина, присев на корточки, помешивал в котелке варево, от которого исходил аромат грибов и лука.
«Груздянка, черт побери!» — подумал Русаков и, как дитя, зарадовался возможности посидеть около костра и отведать грибков, не базарных — слежавшихся и оттого утративших всякий вкус, — а только что сломленных под березкой, сваренных, может, в ключевой воде и слегка попахивающих дымком.
Мужчине на вид за пятьдесят, а волосы, выгоревшие за лето, как у юнца: белые, волнистые. Лицо пухлогубое, от жара костра румяное. Он прикрывался от пламени рукой, щурился.
— Добрый вечер? — сказал Русаков, подходя к костру и становясь так, чтобы быть на свету.
Мужчина окинул его взглядом с ног до головы, вместо приветствия спросил:
— Из Елового?
— Оттуда…
Мужчина привстал, протянул руку, предварительно вытерев ее быстрым движением о штаны. Назвался Федором. Был он крепко сложен и широк в плечах; клетчатая рубашка с невысоко закатанными рукавами, казалось, вот-вот лопнет по швам.
Русаков, отложив чемоданчик с медикаментами и инструментом в сторону, устало присел на березовый чурбак. Как всегда, после утомительных операций, настырно ныло сердце. Достал и незаметно положил в рот таблетку валидола. Глядя на простоватое добродушное лицо Федора, подумал о том, что такие вот мужики, как этот хозяин полустанка, живут себе вольными казаками, без особых забот и проблем, доживают до глубокой старости и, не ведая о болезнях, умирают счастливо — в одночасье.
— Как там парнишка? — неожиданно спросил Федор.
Заметив, что босоногий мальчик в ожидании ответа как-то вдруг съежился, а второй насторожился и замер, Русаков сделал вид, будто вопроса не слышал.
— Да-а, — протянул задумчиво Федор. — Видел я много смертей… Всяких…
— Воевали? — оживляясь, спросил Русаков. Сам он навоевался досыта, и всегда был искренне рад встрече с бывшим фронтовиком: разве не найдется о чем поговорить, хоть в праздник, хоть в будни?
— Всяких, — повторил Федор, — а такой глупой не припомню.