Только войдя в дом, Анна поняла, что имела в виду Джемма, говоря о нехватке времени для ведения хозяйства. Особняк казался нежилым: зачехленная мебель, закрытые шторами окна, отсутствие слуг. Все говорило о запустении без хозяйского догляда. Сразу было заметно – хозяйка бывает здесь только в перерывах между спектаклями и гастролями, и то ненадолго.
Заметив, как Анна разглядывает окружающую обстановку, Джемма весело сказала:
- Я же предупреждала, что у Вас будет много работы.
Со следующего дня жизнь Анны заполнилась хлопотами и проблемами, которые забирали все время. Вместе с молоденькой служанкой по имени Кончита, по документам которой она уехала из России, и двумя временно нанятыми работницами они приводили в порядок особняк: чистили и расставляли мебель, мыли окна и люстры, натирали до блеска паркет.
Через неделю дом стал неузнаваем, везде царили порядок и уют, что немало радовало Джемму, весьма довольную своей компаньонкой. Анна взяла на себя всю бытовую рутину: она следила за домом, распоряжалась прислугой, вела деловую переписку. Благодаря девушке Джемма могла полностью посвятить себя театру, не отвлекаясь на такие, по ее мнению, мелочи, как пополнение запасов на кухне или меню для светского ужина.
Анну тоже радовала постоянная занятость, она позволяла забыться, хоть на время не воспоминать о прошлом, которое по-прежнему не отпускало, особенно ночами, когда девушка оставалась одна. Днем, окруженная людьми, постоянно занятая, она не думала о произошедшем с ней, а ночами воспоминания возвращались, безжалостно терзая, заставляя вновь и вновь испытывать стыд и боль, ставшие ее постоянными спутниками.
Глава X
Первое время после побега она беспокоилась о последствиях насилия, но еще в дороге поняла, что не беременна и вздохнула с облегчением. Ребенок стал бы для нее не благословением Божьим и радостью, а напоминанием о пережитом, да и выполнять обязанности компаньонки девушка вряд ли смогла б в таком положении.
Впрочем, отсутствие нежеланной беременности не вернуло душевного покоя. Анна по-прежнему оставалась сдержанно-молчаливой, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания. Среди веселых общительных итальянцев неразговорчивая, одетая в строгие темные платья, она казалась белой вороной, на которую смотрели сначала с недоумением, а потом просто перестали замечать. В театре скоро привыкли к тихой, незаметной, компаньонке Джеммы прозвав ее «l'ombra di primedonne» (тень примадонны), что нисколько не расстраивало девушку. Внимание посторонних людей, особенно мужчин, воспринималось болезненно, в такие моменты Анне казалось, что ее постыдную тайну знают все.
Хотя в театре это было в порядке вещей и даже не подвергалось осуждению, особенно среди начинающих дебютанток. Девушки не скрываясь хвастали друг другу похождениями со своими содержателями, иногда повергая Анну в шок подробностями интимных свиданий.
Блеск актерства сильно померк, стоило ей только преступить порог самого известного театра мира, на сцене которого она когда-то мечтала играть. Нагловатые, развязные импресарио, знатные посетители, смотревшие на актрис, как на собственность, протекция некоторым актрисам вовсе не за талант.
Теперь ей было ясно, почему гости дядюшки удивленно вскидывали брови, стоило ему заговорить о блестящей актерской карьере, которую он прочил своей воспитаннице. Закулисная жизнь отличалась от сценической, как роскошные ложи и галерка зрительного зала. Больше у нее не было ни малейшего желания попасть на сцену, самым лучшим для себя девушка считала жизнь серой мышки, никому не интересной и никого не привлекающей.
Анну даже не радовало знакомство с самыми известными служителями Мельпомены. Раньше она мечтала увидеть их, услышать пение знаменитых теноров и сопрано, а теперь, зная почти всех и каждый день отвечая на их «Buona giornata, Anna» (Добрый день, Анна), не испытывала никаких эмоций.
Так пролетел год. В хлопотах и заботах, в беседах с Джеммой, ставшей ей подругой, которой Анна рассказала свою историю, и попытках привыкнуть к новой жизни. Она по-прежнему чувствовала себя здесь чужой, несмотря на выученный язык и доброе отношение окружающих. Чуждым казалось все: итальянская эмоциональность, громкие голоса, веселый смех, раздававшийся вокруг, и даже такая непривычная для русского человека солнечная погода.
Выполнив всю работу, она стремилась уединиться в своей комнате, не принимая участия в приемах, устраиваемых Джеммой и собиравших самых влиятельных людей не только Милана, но и всей Италии. Анна несколько раз ловила на себе неодобрительный взгляд своей покровительницы, однако Табальони молчала, пока после очередного «бегства» девушки с приема не решилась поговорить с ней начистоту.
На следующий день, выйдя после завтрака из-за стола, актриса пристально посмотрела на нее и спросила:
- Скажите, Анна, сколько это еще будет продолжаться? До каких пор Вы будете пробираться в этой жизни по стенке?
- Я не понимаю, о чем Вы, – ответила компаньонка. – Вы недовольны моей работой?
- Сейчас я говорю не о работе, с ней Вы справляетесь прекрасно. Я говорю о Вас. Мне невыносимо видеть, как Вы, молодая, красивая, заживо хороните себя. Выстроили собственный монастырь и ни за что не хотите его покидать, отказываясь от всех радостей жизни. Так нельзя, Анна! Начните, наконец, жить!
- Я живу, как умею, Джемма, - ответила Анна. – Вряд ли после всего, что со мной произошло, у меня получится жить по-другому.
- Почему не получится? Какие преступления тяготят Вашу совесть? Отчего Вы вынуждены прятаться ото всех? Разве по собственной воле Вы оказались в руках безнравственного негодяя, полностью беззащитная? Почему из-за его подлости Вы должны скрываться от окружающих? Поверьте мне – есть люди, совершившие убийства, предательства, много других страшных вещей, но это не мешает им наслаждаться жизнью и даже пользоваться уважением. А что ужасного сделали Вы?! Примите добрый совет: забудьте прошлое, перечеркните, выбросьте, словно испорченный лист бумаги, живите здесь и сейчас.
Анна молчала, она не могла сказать Джемме, что до сих пор чувствует себя здесь чужой. Несмотря на налаженную жизнь, ей никак не удавалось привыкнуть к Италии, почувствовать свободу от прошлого, оно все так же не отпускало ее. Джемма, видимо, заметила растерянность компаньонки и мягко продолжила:
- Я ни на чем не настаиваю, Анна. Однако если мы не будем пытаться изменить свою жизнь, никто этого не сделает за нас. Поэтому - попытайтесь забыть произошедшее.
Вечером, сидя возле камина в своей комнате, Анна снова и снова возвращалась к этому разговору. Казалось – ее покровительница была права, она не совершила ничего такого, за что ее можно осуждать, только почему легче от этого не становилось? Не получалось забыться и отстраниться от пережитого, душевная боль не проходила. Она отравляла всю жизнь, делая ее серой и бесцветной, будто в той сказке Гофмана о маленьком рыжем уродце.