Страж не сразу отреагировал на услышанное, запоздало невесело усмехнулся, стирая с массивного бритого подбородка капающую из носа кровь. На секунду Риманну показалось, что мужчина поднимется на ноги и, не сказав ни слова, просто выйдет за дверь — подобные сомнения точно читались в его взгляде.
— А при хозяйке ты не был таким смелым. Вина грызла за прошлое? — издевательским тоном заявил он, неловко подползая ближе и вновь заставляя пятиться. Риманну не удалось сдержать стон от вида такой чистой, как и у Лэйр, ярости. — А чего теперь вдруг вспомнил о воле?
— Не твое дело, — нехотя отозвался Риманн и отвел глаза. На еще одну драку ему просто не хватит сил. Но, кажется, страж тоже остыл: неясная злость исчезла из его взгляда, уступив место раздражению и простой человеческой усталости.
Грузно поднявшись на ноги, мужчина ухватил обнаженного раба за предплечье и кое-как оттащил к стенке с кандалами. Через мгновение на мокрой шее защелкнулся холодный металлический ошейник, его цепь легла на горячую спину, тут же прилипая к коже. Страж не удостоил Риманна взглядом, когда с грохотом закрыл за собой кованую дверь, служащую клетке четвертой стеной.
Какое-то время Риманн недоуменно глядел ему вслед, а после, так и не попытавшись дотянуться до брошенных к противоположной стене штанов, медленно осел на пол.
Часть 3. За что?
Лэйр не спалось всю ночь. Кошмары поджидали измученное сознание всякий раз, когда женщина после приступа тошноты вновь касалась подушки. Снова и снова до самого рассвета. Лишь когда солнце вынудило подняться с кровати и, едва держась на ногах, с ненавистью — ко всему миру и, в особенности, к себе — задернуть занавески, ей удалось провалиться в более-менее спокойный сон и проспать до самого обеда. Если бы не беспокойно барабанящий в дверь сын лекаря, за отсутствием явного отказа заделавшийся ее личным слугой, Лэйр, пожалуй, задержалась бы в кровати до самого вечера. Две бутылки крепкого вина в ее возрасте — это уже не шутки. Потянувшись на перине, Лэйр широко зевнула и зажмурилась, когда от проникшего в комнату света зажгло глаз. От ощущения своей неполноценности, к которой за целых шесть лет она так и не смогла привыкнуть, на душе опять стало гадко. Сколько алкоголя бы ни бродило по телу, а все притаившиеся проблемы в конце-концов всегда опять вылезали на поверхность, с гордостью заявляя о себе. Как дождавшиеся темноты мерзкие клопы.
— Прошу вас, миледи, если вы пролежите в кровати еще хотя бы час, станет намного хуже, — расторопный низкорослый Джорди, слишком серьезный и осторожный в такие моменты для ребенка, отнес заботливо поставленную к кровати бадью за дверь и принялся резво собирать разбросанную по комнате одежду, попутно ища по карманам огниво для принесенного в ведре валежника.
Лэйр только поморщилась и завалилась обратно на подушки, борясь с похмельем. «Когда такое последний раз было? Надо же было так надраться… и зачем только?» — лениво тянущиеся мысли вдруг поскакали галопом, когда из памяти всплыло неясное воспоминание: всплеск воды и кровь. По телу прошлась неприятная дрожь, и Лэйр провела по лицу рукой в попытке остановить поток мыслей. Подушечки пальцев легли на мерзкую выемку вместо левого глаза, и она брезгливо одернула руку. Служка смиренно опустил взгляд, пережидая, а, когда Лэйр наконец собрала волю в кулак и свесила ноги с кровати, налил из кувшина средство от головной боли и протянул своей хозяйке предусмотрительно наполненную лишь до середины кружку.
Лэйр жадно выпила безвкусную жидкость, увидела мельком в зеркале беспорядок на голове и ленно произнесла, не глядя на ожидающего приказа мальчишку:
— Ну, приступай.
Позволить прислуживать себе женщине было выше ее сил.
***
За завтраком у еды не чувствовалось ни запаха, ни вкуса. Несмотря на все старания немногочисленных домочадцев, Лэйр никак не могла прийти в себя и рассеянно копалась в содержимом тарелки, которое расплывалось в одно большое размытое пятно. В груди колотилось не сердце, а, скорее, сгусток одиночества и упущенной жизни. Впрочем, чем трезвее становился рассудок, тем сильнее Лэйр закутывалась в свой кокон, через который не видно было никаких деталей. Иногда ей удавалось просуществовать в нем несколько долгих и ничем не примечательных недель в попытках вспомнить уроки езды верхом или вернуться к чтению забытых книг. Тогда она вновь могла выполнять свою почетную (бесполезную) работу — быть советником Его Величества и хозяйкой некогда наполненного жизнью родового Грахам-шаата. У нее даже почти получалось принять себя и свое настоящее, но стоило задуматься о смутном будущем, на глаз — всего один вместо двух! — опять наворачивались злые слезы. И тогда единственной отрадой становилась бутылка с обжигающе-горячей жидкостью, на дне которой хотелось похоронить себя. Раз и навсегда.