Лэйр пила, чтобы забыть войну и в то же время чтобы туда вернуться, вновь открыть оба глаза. Чтобы снова улыбаться, забывая, какова реальность. Но стоило кому-то словом или жестом напомнить об увечье, и из ее взгляда исчезала всякая человечность. Если же компанию ей составляли только призраки прошлого, позже — за третьим бокалом или пятым — неизменно появлялась жалость к себе, за жалостью — опять злоба. И все возвращалось на круги своя. Ненависть, неприятие, одиночество.
В который раз отрешенно думая о причине своего существования и отведенном духами предназначении, о дотла сгоревшей окрестной деревне, какой она застала ее по возвращению, Лэйр вдруг встрепенулась и выпустила из рук столовый прибор. Вчерашняя муторная ночь предстала как на ладони: поверженный враг у ее ног, пытка водой, ожидание ощущения удовлетворенности и странная боль где-то внутри. Отвращение к себе она отринула первым, вспоминая, кто именно попал ей в руки. Но и торжества тоже не было.
В странном оцепенении Лэйр поднялась из-за стола и, жестом останавливая своего бессменного телохранителя, сама не своя направилась в сторону псарни. Молча приняла плащ с меховой подкладкой, бездумно сменила домашнюю обувь на низкие сапоги, игнорируя попытки Джорди помочь. И остановилась в конце коридора, привалившись к холодной каменной клади. Сделать еще один шаг было страшно до одури. Все внутри напряглось, как натянутая до предела тетива: казалось, стоит довести кисть до уха, и та с треском лопнет, ударив по лицу. Пол все еще покачивался под ногами, как при сильной качке, и миледи закрыла глаз, чтобы отдышаться.
Все медленно становилось на свои места. С незавидной одержимостью она захотела посмотреть ему в глаза, как будто важно только это, как будто там есть ответы на все вопросы. «За что ты обрек меня на такую жизнь? За что принес мне столько боли? Смотри теперь на меня. Смотри, кто я теперь», — вот что хотелось холодно выплеснуть ему в лицо, тряхнув за плечи. Даже не ударить, не убить, не покалечить, как она хотела вчера в порыве пьянящей ярости — просто заглянуть в его душу и увидеть ответ на свою боль. Ведь, если бы не его действия, Лэйр не угодила бы в плен к бандитам, не оказалась бы на извращенном допросе, не была бы уничтожена.
Они рассказали ей, что случилось на самом деле. Как молодой выскочка из Таррангора предложил им большие деньги за ее поимку, но обманул, оставив уже сделанную грязную работу без оплаты. Отшельники говорили об этом с желчью и похотью, в промежутках между алкоголем и вымещением злобы на живом товаре. Страшно представить, где бы оказалась Лэйр и ее люди, не приди неожиданная подмога от местного гарнизона… Наверное, там же, где оказался сейчас Риманн. И он сам во всем виноват. Жаль только, что она встретила его лишь сейчас, когда злость почти полностью разъела ее душу и стала частью ее, жаль, не успела наказать сама за все то, что случилось по его глупости. И неважно, для чего Риманн так поступил.
Решимость сказать что-то жестокое лишь крепла, пока Лэйр спускалась по высоким ступеням. Приключившаяся с ней беда наконец обрела лицо. И своей болью можно было поделиться с человеком, который стал ее причиной, а не со случайно попавшими под горячую руку людьми. Вот только так и не отогревшиеся руки начали дрожать от страха и ожидания.
Недавно зажженные масляные лампы на стенах внутреннего двора-колодца тускло освещали протоптанную от крыльца тропинку к постройкам прислуги. Пахнущий конюшней ветер через высокую арку дул в лицо, но не возвращал ясность мысли. На последних шагах к полуприкрытой двустворчатой двери, заиндевевшей после ночного заморозка, до слуха женщины донеслись копошение и ругань сквозь стиснутые зубы. Почему-то первая мысль возникла о том, что адские волкоподобные гончие, скалящиеся на нее с готовностью по команде перегрызть глотку, вновь поселились в ненавистной псарне, и Лэйр, превозмогая головокружение и нахлынувший от воспоминаний об этих тварях страх, опустилась на корточки в поисках чего-либо похожего на оружие. Не зная наверняка, сможет ли ударить.