Лэйр могла помешать, но не помешала. Могла принять важное решение, но струсила. Могла прервать злобный круг мести и отпустить прошлое, но испугалась. Слишком чужой показалась жизнь без привычной боли. Слишком страшным откровением обернулось сочувствие врагу.
За сонмом злых шепотков Лэйр и не заметила, как без сил канула в забытье.
Часть 4. Последствия
Музыкальная подборка на главу: https://vk.com/wall-194220242_29
Риманн бездумно смотрел в потолок — вечность или чуть больше. Его жизнь никуда не делась. Единственная жизнь, которую он помнил, и в ней не было места светлым воспоминаниям. Или милосердию. Или надежде. Он тоже человек? Мужчина? Как же… И как он только мог произнести такую глупость?..
Невольник знал, что госпожа не вмешается. Он — никто, не человек. Странно, что не добавила, не посмеялась над ним — смотрела с ужасом, а не удовлетворением. Хотя какая разница? В этот раз он уже не сопротивлялся и не пытался защититься. Ради чего отстаивать давно позабытую гордость? Если судьба поступает с ним так, значит, наверное, он это заслужил? И, значит, когда-нибудь наступит долгожданное искупление?
По щекам лениво текла кровь, саднило травмированное горло, тело — словно чужое — вздрагивало от пережитой боли и холода. Но это ничего не значило. Глаза оставались сухими, в голове — ни одной мысли.
Риманн чувствовал себя грязным, как никогда. Сколько раз его брали так, как хотели, сколько раз с усмешкой и злорадством оскверняли изломанное тело? Сколько раз Малкольм с такими же извращенными милордами и миледи проверял за закрытой дверью его покорность на прочность?.. Свободолюбивый раб — забавная игрушка. Выносливая. В его ненавистном доме он похоже был единственным военнопленным среди рабов: своенравным и еще не сломанным до конца. Не удивительно, что тем самым и привлекал к себе внимание охочих до крови господ.
Когда становилось слишком больно, невольник заставлял себя вспоминать совершенные грехи. Грех. Один. Тогда терпеть становилось легче, и из мыслей исчезал короткий вопрос: «За что?». Он цеплялся за эту надежду на искупление и, наверное, только поэтому вынес столько издевательств за годы короткого, но страшного плена и рабства. Но в этот раз что-то сломалось уже окончательно. Что-то важное. Риманн не знал что. Только понял, что за его болью никогда не последует прощение, которого он так жаждал. Не осталось даже этой призрачной надежды. Вообще ничего не осталось.
В его глазах по-прежнему ни слезинки. Тело раба принадлежит хозяину или хозяйке, так и о чем тогда сожалеть? Зачем испытывать стыд и отвращение? Это его жизнь (другой не было), и невольник ничего не почувствует, когда она наконец оборвется.
Голод воспринимался как-то иначе. Узник едва замечал его. Не помнил, сколько минут или часов назад догорела лампа на стене псарни, а ноющая боль превратилась в звук. Он сам стал тенью и без света слился с мраком — с вязким ничем в бездонном нигде. И когда в этом нигде вдруг появился всполох света, Риманн не потянулся к нему рукой: «Это всего лишь язычок пламени, в нем нет ничего общего с надеждой. В нем есть только боль». Свет факела в руках тюремщика, раскаленный прут перед слезящимися глазами, горящая восковая свеча над свежими ранами… Боль растворилась в нем, стала его частью, и теперь Риманн не мог отделить ее от своей сущности. И, кажется, уже не боялся, что может стать хуже.
Человек бы остался лежать — даже не шелохнулся, но Риманн — раб, и, ощутив присутствие хозяйки, он без единого стона заученно поднялся на колени. Мир вокруг кружился, взрывался, умирал… Риманну не было до этого никакого дела. Покорно склонив раскалывающуюся голову, почти опустив на согнутые в локтях руки, он ждал. Раскачивался на волнах Боли. Собственная нагота не смущала его, не смущали красноречивые ссадины: разве можно унизить раба изнасилованием? Он заслужил. Заслужил каждую секунду этой боли. Правда ведь? Только так можно выжить и окончательно не сойти с ума.
Риманн вспомнил ее взгляд в купальне и против воли вздрогнул. Лэйр уже знает, что это он виноват в ее боли. Что караулящие ее на привале бандиты — его рук дело. Может, ублюдки сами и рассказали. «Шрам тоже оставили они?..» — отрешенно спросил себя Риманн. Даже это уже неважно: больнее не будет. Раб не чувствовал прикосновения холодных женских рук к горящему лбу, не чувствовал легшего на все еще кровящую спину плаща, не слышал, как щелкнул замок жестко сжимающего шею ошейника. Даже не заметил, как вдруг без сил завалился на бок. Возможно госпожа, взяв свое по праву, все-таки помилует его и убьет?