— Ты всегда была очень доброй, мам, — тихо и стыдливо проговорила Лэйр, — и чуткой. И смелой. Ты бы не допустила всего этого. Остановила бы меня, если бы была жива. Что мне делать?
Но мама больше не отвечала.
Жизнь опять становилась серой, невзрачной, лишенной огня. Никакие звуки не доносились до ее покоев. Она смирилась с тем, что к ней больше не заезжали старые друзья. Бывшие друзья. Из столицы все реже прилетали вороны с посланиями из королевской канцелярии: государь честно дал ей возможность остаться в стенах своего замка, сохранив за собой статус одного из двенадцати персон Большого Совета из самых уважаемых и влиятельных семей. Лишь изредка для порядка приходилось давать о себе знать, но, по правде, Лэйр мало что знала о текущем положении дел.
Вопросы оставались без ответов, и вдруг, как гром среди ясного неба, на шестые сутки в ночи по западному крылу разлетелся отчаянный крик. Лэйр вскочила с не расстеленной кровати и прислушалась: так мог кричать только тот человек, который хочет жить.
Холодная луна пробивалась через занавески, чуть разбивая темноту на неровные части. Огонь почти потух, остыла оставленная в ногах медная грелка. Холод слизывал с кожи крохи оставшегося тепла. Едва успев сунуть ноги в домашние тапочки и накинуть на исподнюю рубаху ледяной халат, Лэйр в темноте бросилась в соседнюю комнату для личного слуги, которую сейчас на одну половину занимал Риманн, а на вторую — его лекарства. Первые ночи он молчал и даже не шевелился, никак не реагируя на прикосновения и попытки напоить его отварами, но сейчас даже в темноте были видны смятые простыни и разбросанные в разные стороны подушки. Риманн выгибался на широкой кровати, при этом пытаясь ухватиться за воздух, и стонал. Фиксирующий челюсти каркас, и без того хлипкий и ломкий, смялся под весом его головы, съехала повязанная на нос примочка, щедро пропитавшись свежей кровью. При свете ночи желтизной блестели поставленные на бедрах и предплечьях синяки.
Лэйр вновь сковал ступор: помочь или уйти, прежде чем разбудить Эбена и рассказать, что происходит? Она неуверенно шагнула вперед, не зная, опасно ли будить человека, которому снится кошмар. А Риманн тем временем не просыпаясь вдруг жалобно попросил:
— Отец… прости… прости меня… отец, — и тут же захныкал. Совсем по-детски. У Лэйр кольнуло в груди от этой тихой безотчетной мольбы. — Забери меня… домой… — неразборчиво пробормотал он и затих, завалившись набок.
Лэйр не думая подсела на край кровати и ободряюще, почти невесомо погладила юношу по все еще напряженной руке, подцепила замочки каркаса, слишком сильно впившегося в сомкнутые челюсти. Мелькнула мысль, как сильно расстроится Эбен, узнав, насколько легко погнулись его причудливые сплетения металла.
Вот он. Ее враг, отданный ей в полное распоряжение. Самое время ненавидеть.
В памяти сама собой возникла старая песня времен прошедшей войны. Она хорошо помнила, как нашептывал ее слова один парень из ее попавшей в плен к бандитам свиты. Всего за несколько часов перед… перед его совсем не героической смертью.
— Страх не сможет нас обезглавить… — начала она. Слова бритской песни, придуманной в войну с Таррангором, слетели с ее уст раньше, чем она успела подумать о том, кто ее услышит. Воспоминания всколыхнули ужас вперемешку со злостью, как будто ветер раздул уже почти потухшие угли. Но, когда она взглянула на перекореженные ногти, содрогнулась. «А ведь судьба обошлась с тобой куда хуже», — мысленно обратилась женщина к поверженному врагу.