Риманн его почти не слышал. Тело словно очнулось от тяжелого сна и оцепенения — сработал инстинкт самосохранения. Жидкость приятно обожгла горло, убаюкала, избавив от болезненного напряжения. Терпкая и горькая. Желанная. С последним глотком Риманн огляделся уже по-другому, все так же устало, но без прежнего равнодушия, и наткнулся на растерянный, в чем-то недовольный взгляд госпожи.
— Тебе уже лучше?
Внезапно Риманну захотелось рассмеяться. Прямо ей в лицо. Она сама все видела, так и для кого тогда этот вопрос? Но юноша подавил в себе нервное возбуждение и только кивнул, выказывая свою покорность ее воле.
— Вот и хорошо… — голос хозяйки звучал непривычно глухо и неуверенно. — Поправляйся, а там… — протянула она и осеклась, а у Риманна все сжалось в потрохах от предчувствия предстоящего «там».
Когда комната опустела, раб с трудом расслабил затекшие от напряжения руки. Как бы он ни пытался себя обмануть, но страх перед болью никуда не делся. Вымотал за это короткое посещение, вновь подводя к прозаическому в своей жестокости вопросу: а стоит ли вообще жить дальше? Слишком устал Риманн бояться боли, которую нельзя ни задобрить, ни обмануть. Что бы он ни делал, как ни старался, она неизменно вернется, а он не сможет себя защитить, не сможет получить прощение. И сейчас тоже вернется — это всего лишь вопрос времени.
Риманн наклонил голову в сторону застекленного окна, уныло разглядывая причудливые ледяные узоры, за которыми виднелся давно сбросивший листву лес. При виде идущего хлопьями снега сердце опять сжалось от тоски по дому. Дом… Риманн представил, как узнавший обо всем отец, не сходя с порога, плюнул бы ему в лицо, и не сдержавшись беззвучно заплакал.
***
Шесть лет назад…
Звуки сражения отражались от стен расширяющегося ущелья, доносясь до слуха Риманна искаженным нечеловеческим воем. Небольшой поворот в горах мешал отсюда увидеть происходящее на равнине, пока метель укрывала от взора все остальное. Юноша дернул на себя поводья, останавливая коня. Нехорошее предчувствие растеклось по телу жидким льдом. Позади двадцать два дня голодного пути по рыхлому метровому снегу, от деревни к деревне, в ожидании и страхе. Впереди всего одна деревня, три дня пути и две ночи в холодных шатрах до развилки, где брал начало Кэхэйский перевал.
«Война началась», — шептали ему ветра, и Риманн не мог не прислушаться. Юноша знал, что какие-нибудь горские бандиты довольствовались отдельными торговыми караванами, идущими к деревням, сейчас же эхо было наполнено заунывным боевым воем и треском горящей древесины. Прошло слишком много времени, скорее всего, таррангорское войско уже собралось и направилось вглубь Брита. При любом исходе спасать Хайолэйр теперь поздно.
На узкой дороге бок о бок могли идти только два всадника, но Келл шел чуть позади, уже не первый день храня молчание, за которым скрывалось неодобрение. Риманну пришлось развернуть лошадь, чтобы отдать приказ. Пальцы закоченели и потеряли гибкость, снег с ветром дул в лицо, жестко царапая загрубевшую от холода кожу.
— Возьми еще одного человека и скачите туда. Узнайте, что происходит, и сразу возвращайтесь.
Его боевой конь, еще не видевший настоящих сражений, беспокойно заржал, переняв тревогу седока. Риманн накрутил поводья на левую руку, правой пригладил притороченный к седлу меч. Идти в лоб неизвестно на кого было чревато, но и просто стоять, глядя на исчезающих в снежной мгле разведчиков, было ничем не лучше и не легче.
Шло время, его люди встревоженно переговаривались, но Риманн не слышал отдельных слов. Страх угнетал и лишал выдержки. Он, юнец, поставленный отцом во главу разведывательного отряда после долгих уговоров, и два десятка опытных воинов. Кого они встретят за этим поворотом? Кого им предстоит убить? Битва шла у Озерной деревни, едва ли служившей защитой этого горного перехода. Торговцев и каменщики водилось там куда больше, чем солдат, и Риманн понимал, кто сейчас пытается дать отпор неизвестным нападавшим: жители деревни и, возможно, несколько человек из стражи. А он сам сможет сносить мечом головы простых людей, не умеющих держать оружие? Разве все эти люди виноваты в их неурожае и голоде? Разве заслуживают смерти, чтобы его сородичи могли жить?