Неожиданно Риманн изменился в лице, а следом раздался приглушенный стон через сведенные челюсти. Его отец отстранился и с неописуемым выражением на лице осмотрел подживающие раны и ссадины, коротко остриженные волосы, не понимая, что именно принесло его сыну боль. Но какая-то догадка все же мелькнула во взгляде, и он, к ужасу миледи, с отвращением скривился. «Как он может так смотреть на искалеченного сына?» — сам собой возник вопрос, полный искреннего возмущения и тревоги. Она и представить себе не могла, чтобы ее родители могли осудить или отвернуться от нее, чтобы во взгляде читалось такое яркое пренебрежение и даже брезгливость. «Я совершила ошибку…» — не то утвердила, не то спросила себя миледи.
Тем временем, Лэрд резко поднялся с кровати и произнес:
— Я увезу тебя домой.
Если бы в этом голосе было хоть немного тепла, заботы или сочувствия… Но нет, вместо таких правильных в понимании Лэйр чувств к близкому человеку Лоркан говорил с открытой враждебностью, как с предателем или преступником. Риманн покаянно склонил голову.
— Прости меня, отец.
— Я не желаю сейчас говорить с тобой! — не скрывая своего разочарования, оборвал он. — Собирайся. Через час нас здесь не будет.
Звучало это так, что без сомнений лидер клана отдаст любую сумму и даст любую клятву, чтобы выкупить сына. Только, кто знает, будет ли Риманн там в безопасности?.. Только теперь Лэйр с нескрываемым ужасом поняла, почему даже во сне невольник просил у отца прощения. Страх перед ним оказался куда сильнее, чем она могла бы представить.
На одно мгновение лицо Риманна озарила надежда, в прикрытых глазах засветились бережно хранимые светлые воспоминания, но потом словно набежала туча. Он вздохнул и со всей решимостью, которая осталась, произнес:
— Я не поеду с тобой, отец. Мой позор останется со мной, я не посмею очернить твое имя.
«Ты что творишь?» — удивилась Лэйр. Все конечности от его слов непроизвольно напряглись, словно ее, как во сне, столкнули с обрыва, а она никак не могла проснуться. Миледи знала ответ на свой вопрос, просто не хотела подумать о последствиях этой встречи, считая свой долг перед человечностью выполненным после отправки письма.
Лэрд фыркнул, тем самым показав, что уже поздно заботиться о потерянной чести. Сжал массивные кулаки и отошел.
— Раз так… прощай. — Он даже не обернулся. Бросил из-за плеча холодно и сухо.
Лэйр, все это время стоявшая не шелохнувшись, едва успела перехватить его в коридоре. Даже в полутьме было видно проступающее на лице Лоркана бешенство.
— Как вы можете быть так жестоки? Он же ваш сын! — ей вдруг стало так же обидно, как было бы обидно за себя. Риманн не виноват во всем, что с ним произошло. Кажется, она и сама сейчас его простила, отчасти понимая причины того низкого поступка шесть лет назад. Риманн искупил его, когда попал в рабство, когда лишился дома, имени и семьи. Расплатился с ней. И простить его было правильным, потому что нельзя отпустить прошлое, продолжая ненавидеть. Пусть даже за такое жестокое решение в отношении нее, несущей в столицу опасную весть о начале войны. А если и было что еще после, вряд ли Риманн мог провиниться сильнее других: на войне всегда с обеих сторон искажается понятие человечности. И если после шести долгих лет продолжать называть Риманна ублюдком, то кто же тогда она?
В этот момент злость на весь мир словно улетучилась, забылась своя боль, не стало даже отголосков былой злобы: «Прошлое уже решено, и цена за него заплачена. Хватит!» Но свою позицию высказать воодушевленная внезапным откровением Лэйр не успела. Лоркан сбросил с плеча ее руку, будто на нее наползла ядовитая змея, и с абсолютной уверенностью процедил:
— Он мне больше не сын.
Миледи отшатнулась, не находя слов для ответа, а лэрд и не стал ждать: развернулся и зашагал прочь. Она смотрела ему вслед до тех пор, пока не защипало увлажнившийся глаз. Жестокая правда: в тот день, когда удача отвернулась от завоевателей, Риманн потерял не только свободу. Лэйр оглянулась на своего защитника, отступившего от стены. Вид у Гайрона тоже был донельзя растерянный, хотя уж он-то редко когда показывал свои эмоции — особенно по отношению к сородичам, лишившим его дома, — и скорее всего, на многие из них, в отличие от сестры, даже не был способен.