Как же это было жестоко: избавиться от сломанной игрушки, предложив нужную цену тому, кто точно заплатит. Будь у Риманна выбор, он бы не думая предпочел остаться для своей семьи мертвым, а не выступать в роли живого товара. Но его никто не спрашивал. И даже странная жалость госпожи, которую он вдруг заметил, в лучшем случае закончится лишь тем, что невольник опять пойдет по рукам, будет продан очередному купцу, который, завидев шрамы, позарится на его выносливость. Но Риманн больше не вынесет. Даже призрачная, далекая и недостижимая надежда когда-нибудь вернуться домой его покинула. Собственный отец с легкой руки затушил единственный язычок пламени в этой темноте.
Говорят, мужчины не плачут, но он так устал. Как же он устал…
Ошалевшее от всего сознание не находило покоя даже во сне. Вместо блаженной милосердной пустоты перед глазами появлялись и исчезали мучительные образы из прошлого. Один из них, обретший хорошо запомнившееся не молодое грубое лицо, схватил оглушенного Риманна за щиколотку и поволок за собой. Пленник слабо следил за происходящим, даже не пытался вырваться из крепкой хватки, целиком и полностью сосредоточившись на попытках снова нормально вдохнуть. Сколько времени понадобилось дознавателям, чтобы узнать о его страхах? Считанные часы.
Холодная вонючая вода с хрипом и бульканьем выходила из горящих огнем легких. Взгляд Риманна метался от стены к стене в попытке зацепиться хоть за что-нибудь, лишь бы опять не уплыть в никуда. Он опять чувствовал себя моллюском, застрявшим в растоптанной раковине, и напряжение только нарастало. Бритский командир намотал его длинные свалявшиеся волосы на кулак и потянул вверх, заставляя подняться. Тут же стрельнуло в разбитом коленном суставе. Перед глазами кружилось и темнело, угадываемая за пологом палатки линия горизонта скручивалась в узлы и затягивалась на шее, вызывая приступы рвоты.
— Сколько еще таких отрядов, как твой, сейчас на землях Брита? Где будет следующее нападение? — в ушах шумело ударами волн о берег во время шторма. — Ублюдок, отвечай!
Риманн даже не почувствовал удара подбородка об столешницу. «Если игнорировать все, что происходит с телом, можно уберечь рассудок, сохранить ясность мысли до тех пор, пока не придет подмога», — так говорил отец, и Риманн ему верил. Но отрешиться от прикосновения мозолистой мужской руки к пояснице он уже не смог:
— Посмотрим, как он заговорит теперь…
На самом деле, Риманну часто снилось его самое первое падение. В такие ночи он безотчетно крутился на матрасе, дергал ногами, кричал… Счастье, если никого не оказывалось рядом. Поэтому и нынешнее состояние, за исключением кровопотери, было в чем-то даже привычным. Вот только зажавший в тиски кошмар вдруг пошатнулся, подернулась рябью и поплыла до дрожи знакомая картинка. Риманн в полудреме прислушался: чей-то убаюкивающий тихий голос отгонял призраков и чудовищ, но он не мог быть настоящим. В бреду ему даже почудились легкие прикосновения холодных рук к горящему лбу и вискам.
— Боль пройдет… — доносилось до него, — верь мне…
Духи свидетели, как же ему хотелось поверить!
— …страх не сможет сожжечь дотла… — меж тем, сквозь время медленно текла грустная песня. То ли во сне, то ли наяву Риманн тихонько заскулил и, окончательно выбившись из сил, провалился в сон.
***
С утра воспоминания о встрече с отцом и их коротком жестком разговоре с новой силой всколыхнули притаившееся в груди отчаяние. Что бы ему ни снилось, но настоящее было еще гаже. Оно не отпускало, мучило, выкручивало нервы. В настоящем нежный женский голос забылся, оставив только горькое послевкусие. И в душе тоже совсем ничего не осталось.
Когда дверь в его тесную комнатку-темницу вновь открылась, Риманн почему-то не опустил голову, не прикрыл глаза, и лоб в лоб столкнулся с неполноценным взглядом. Он и сам не знал, откуда вдруг возник этот внезапный знак протеста, но странное упрямство заменило собой и стыд, и страх, подкармливая невесть откуда взявшуюся злость и обиду. Кажется, он перешел ту самую грань боли, после которой последствия неподчинения перестают иметь значение. И теперь его глаза выражали целую гамму чувств, но резкие, непозволительные для раба вопросы о своей судьбе не успели слететь с его уст.