Неясные короткие прогулки, призванные облегчить душу и способствовать выздоровлению, после первого ощущения радости от ласкающего кожу ветра под вечер отзывались в душе чем-то мрачным и неприятным. На них Риманн чувствовал себя нанизанной на иглу бабочкой, которую старательно рассматривают через лупу. Потому и не спешил никогда догонять спутницу или поднимать глаза, только пытался принять такую игру с покорностью и смирением. И все никак не мог догадаться, кем был для госпожи — явно, не просто старым врагом. Быть может, сломанной игрушкой, в которой всего-то и нужно, что починить механизм? Вот только зачем? Возможно, хозяйке было стыдно за то, что она не помешала изнасилованию, или за попытку продать его отцу, но, так или иначе, Риманну хватало ума и самообладания понять, что будущего у него как не было, так и не будет. Да и по закону он все равно умрет, как и жил: на коленях.
Как назло, невольника так и не загрузили никакими обязанностями, полностью предоставив самому себе — на растерзание совести. Изощренная пытка. Приносящий еду мальчишка-слуга опасался невольника и не решался заговаривать. Пленник отвечал таким же молчанием, стараясь не впускать в сердце тоску и обиду, так что времени на размышления оказалось предостаточно. Риманн заставлял себя успокоиться и смириться, но рабство опять стояло как кость в горле, напоминая о себе каждую секунду. Уже слишком давно ему не с кем было перемолвиться хотя бы словом, снять с души груз совести или хотя бы подраться, хоть кому-то дать настоящий отпор, чтобы почувствовать себя мужчиной. Хотелось честного и равного боя, а не той возни и короткого избиения, какое пережил Риманн в первую ночь от вечного телохранителя госпожи. Хотелось чего угодно, только не этого бесконечного ожидания.
Оказывается, существование без физической боли тоже способно изводить.
Риманн помнил, что такое боль, но теперь этого стало недостаточно, он все сильнее задыхался в своей просторной клетке. Даже пытался мыслями вернуться в прошлое, когда жестокие и всегда унизительные приказы вставали поперек горла, вызывая отторжение и гнев. Когда сложно было удержаться, чтобы не нарваться на очередное наказание. Лишь бы только перестать изводить себя настоящим… Обида и вина смешались в мерзкий сухой сгусток, мешающий свободно дышать. Госпожа же была с ним вежлива, не понимая — или наоборот, прекрасно понимая, — что все мелкие поблажки от помощи в одевании до принесенной прямо в комнату вкусной человеческой еды стыдом разъедали Риманна изнутри. Все это походило на затянувшееся представление, и невольнику хотелось только одного: чтобы оно поскорее закончилось.
В конце концов, духи вняли его просьбам — но, как обычно случалось с Риманном, весьма своеобразно.
За все то время, что Риманн находился в этом доме, ему удалось насчитать не более дюжины его обитателей, преимущественно мужчин и детей. Однако в один из особо холодных и ветреных дней в его дверь вместо захворавшего мальчишки, имени которого он так и не узнал, постучалась миниатюрная девушка с чепчиком помощницы кухарки. Молл, как она представилась. Она носила ему еду, помогала убираться в комнате — Риманн все еще не мог безболезненно наклоняться, — меняла примочки, передавала послания госпожи. И видела в нем человека без каких-либо оговорок. Причиной тому могло быть отсутствие природного любопытства, приличествующего, в основном, всем обитателям богатых домов. Или просто доброе сердце, если она, как и прочие, уже узнала об обстоятельствах появления Риманна в доме и особом отношении к нему всех остальных. Невольник понимал, что не заслуживал такого доброго и доверчивого взгляда. Даже такой недожизни в относительном покое он не заслуживал, но все равно цеплялся за эти мгновения. Особенно когда все отношение остальных слуг умещалось в коротких опасливых взглядах на незваного чужака. Поэтому ей единственной Риманн искренне — пусть и слабо — улыбался, стараясь отвечать добром на ненавязчивую заботу. Но, отвыкший от простых человеческих разговоров, по-прежнему почти всегда молчал.
Молодая совсем служанка выполняла свою работу, не особо докучая расспросами, не смотрела на него, как на побитую дворнягу, и Риманн чувствовал, как дышать становится чуть легче. Может быть, ему удастся существовать так, пока хозяйка не наиграется и не решит от него избавиться?