— О чем задумался? — вдруг спросила Молли, пока Риманн сидел на коленях у камина и бездумно разбирал принесенные из сарая дрова.
— Не думаю, что ты хотела бы это слышать… — отмахнулся невольник и аккуратно выпрямил спину, когда вновь неприятно стрельнуло ниже поясницы, напоминая о свершенном на псарне насилии. Но еще сильнее напоминая об отце. О презрении и брезгливости на его лице.
— Вечно ты так… Отмалчиваешься. А мне тяжело смотреть, как кто-то страдает, — между тем продолжила Молл, порхая по его комнатке с пипидастром. «Я это заслужил», — мрачно отметил про себя Риманн и с излишней силой ударил кресалом о кремень. Загоревшаяся мелкая стружка коснулась сухого валежника под выложенными колодцем дровами.
— Я мог бы и сам убираться… хотя бы в этой комнате, — игнорируя ее слова, в который раз предложил он. Жар разгоревшегося камина опалил кожу лица, и Риманн отодвинулся подальше, потянулся к совку, чтобы убрать рассыпанные вокруг топки щепки.
— Мне несложно, ты же знаешь. Зимой здесь не так уж и много работы, а я не люблю сидеть без дела. К тому же миледи не давала никаких указаний на твой счет, и я… не рискну спрашивать у нее сама, — Молл застыла в движении, со странной грустью смотря на слишком высокую для нее люстру, на завитках которой покоилась пыль. — Ты бы сам поговорил с ней…
— Я раб, — резко — пожалуй, даже слишком — прервал ее Риманн. — Мне не велено открывать рот первым.
— Но ведь со мной ты ведешь беседу? — удивилась Молл, и невольник угрюмо глянул на ее нечеткое отражение в глянцевой облицовочной плитке. — Не понимаю я тебя.
«Я тоже себя не понимаю, и Хайолэйр не понимаю», — подумал Риманн, но промолчал в ответ на ее слова. Ему не нравился этот разговор, слишком сложно объяснить все то, что творится в мыслях, когда даже для самого себя не можешь сделать верные выводы. Вообще ничего не можешь сделать.
На какое-то время в комнатке повисла тишина, но Молл опять не выдержала первой.
— И что, ты всегда будешь отмалчиваться и в ожидании неизвестно чего сверлить взглядом пол? Мне иногда кажется, что ты и жить толком не хочешь.
— Ты не знаешь, что происходит… — не опровергая ее размышления, отозвался Риманн.
— А ты не захочешь со мной поделиться?.. — с тяжелым вздохом высказалась девушка, пока подтягивала к центру комнаты стул.
— А я не понимаю, какое тебе дело до меня, Молл, — непонимающе отозвался Риманн, не холодно, но достаточно сухо. Услышав скрип ножки, резко поднялся, едва не выдернул стул из девичьих рук и сам потянулся щеткой к запыленной люстре. Полный сожаления взгляд Молли не давал ему покоя, и грубее, чем мог бы, Риманн спросил: — Неужели я здесь единственный, кого можно жалеть?
Молл бросила собираемое в кучу белье обратно на постель и встала перед ним, вынуждая спуститься со стула обратно на пол и вернуться к беседе.
— Не единственный. Но разве ты сочувствия не достоин?
— Нет, — без сомнений произнес невольник.
— Тогда почему миледи выделила тебе комнату? Почему не… не знаю… чтобы она могла сделать? Почему не сделала что-то нехорошее?
Риманн грустно улыбнулся, мельком подумав, что все плохое еще ждет его впереди, когда эта игра в милосердие и терпение закончится, как бы сильно он ни хотел поверить в иное. И не смог бы благодарно тянуться к руке, словно подобранный с улицы пес, зная, что эта самая рука когда-нибудь обязательно ударит. На десять жизней вперед хватило таких господских уловок за почти шесть лет рабства.
— Ты задаешь слишком сложные вопросы, у меня нет на них ответов.
Заглянув юноше в глаза, служанка недовольно покачала головой и перехватила его покрытую сажей руку с пипидастром, разжала пальцы.
— А ты подумай, — пристально глядя на него, попросила Молл. — Оторви глаза от пола, вдруг все не так плохо, как тебе кажется? — ее девичье лицо вдруг стало таким серьезным, будто она знала или видела что-то, чего не знает он. Но никакие догадки ни сейчас, ни позже так и не пришли ему на ум. Отец узнал о том позоре, что случился с Риманном, и теперь он — раб — принадлежит женщине, которую приговорил к смерти. Госпожа никогда не поверит в его раскаяние, а невольник никогда не посмеет о нем сказать… так что вряд ли в жизни Риманна отчаяние и боль душили сильнее, чем сейчас.