— Молли, — позвала госпожа. — Найди Алвина. Передай, чтобы придумал Гайрону наказание. За нападение.
Все это звучало донельзя глупо и неестественно. Риманн поднял дикие после драки глаза, и столкнулся с совершенно немыслимым взглядом Хайолэйр. Ни злорадства, ни недовольства, ни ненависти — только сомнения в сведенных к переносице темных бровях.
— У тебя руки в крови, пойдем, отведу тебя к Эбену…
Дрожь прошлась по телу следом за пугающей мыслью: сейчас или никогда.
— Нет… — зажмурившись, с мрачной решимостью прервал ее Риманн.
— Что? — искренне удивилась госпожа сухому и ломкому, как высохшая под летним солнцем трава, голосу.
Риманн прокашлялся, провожая взглядом исчезающую на лестнице служанку. Гайрон быстро обернулся на его голос, но, к облегчению Риманна, тут же исчез за поворотом коридора.
— Я не меньше заслуживаю плетей, чем Гайрон, — юноша поднялся, с трудом выпрямив спину. Потревоженные короткой дракой раны вновь заныли так, что пришлось сомкнуть челюсти. И все же привычная боль не могла его остановить. — Но вместо этого ты кормишь меня, водишь на улицу, будто я гость в твоем доме, а не пленник. Будто не враг. Я не поверю в эту игру.
Он не думал, что скажет в следующую секунду, просто озвучивал нахлынувшие мысли, вкладывая в них все эмоции, копившиеся болезненным нарывом этот долгий месяц. Чтобы поверить или разувериться.
— Игру?
Быть может, эта глупость и правда присуща каждому человеку: до последнего надеяться на что-то хорошее? Даже тогда, когда в мире не найдется ничего чернее собственной души…
— Тогда на псарне ты показала мне мое место. Я же раб. Всего лишь шлюха. Твой враг. Это я навел на вас разбойничий отряд, и неважно, чего я хотел. Я виноват. Во всем, что с тобой случилось. Я.
Риманн видел, как с каждый словом его госпожа выходит из себя. Видел, как на ее высоких покрасневших скулах заходили желваки, как сжались в кулаки тонкие длинные пальцы. Но даже под страхом смерти не смог бы заткнуться. Хотел понять ее или вывести из себя, чтобы чаша весов госпожи перевесилась обратно от жалости — настоящей ли? — к ненависти. Потому что так проще. Так правильнее. Потому что невозможно существовать в затянувшемся преддверии бури, которую он заслужил. Невозможно желать прощения, видеть эту заботу и знать, что она ложна.
— Так ненавидь меня, как в первую ночь. Или продай, как и хотела. Или убей. Я не могу так. Зачем вся эта забота? Зачем прощение взамен наказания? — совсем не контролируя мимику, вопросил невольник. — Я не могу терпеть такую пытку. Лучше сразу сделай, что хочешь, и я приму заслуженное наказание из твоих рук, только хватит играть. Пожалуйста, хватит, — из последних уже сил просипел он, с мольбой и надеждой смотря на молчащую госпожу, видя за темным локоном ее грубый шрам. — Чего ты от меня хочешь?
Риманн не мог больше выносить эти душевные муки, пусть лучше накажут, и боль — въедливая, вымораживающая — быстро поставит зарвавшегося раба на место, напомнит, что он сделал и как должен за это заплатить. Смотреть в такое будущее было страшно, невыносимо и… привычно. Так будет правильно.
Но, вопреки его справедливым ожиданиям, Хайолэйр не подняла на него руку.
— Я лишь хотела все исправить, Риманн. И помочь… тебе, — с искренним сожалением вдруг произнесла она, чуть виновато глядя на него единственным глазом, и огонек безумия в душе Риманна тут же погас.
Его плечи поникли, а тело прошило ознобом после пика напряжения. «Помочь… мне? — с удивлением и неверием воззрился он на хозяйку, не готовый принять ее слова, — нет, она не может этого хотеть, а если и так, то…». От его изуродованной души осталась одна труха, зачем ей ему помогать?
Кажется, Риманн почти услышал мерзкий чавкающий звук, с которым острие меча протыкает глазное яблоко.
— Есть вещи, которые исправить нельзя, — глухо отозвался он в ответ и отвернулся к окну, пряча от ее взора стыд, коснувшийся щетинистых щек после одного лишь взгляда на лицо Лэйр. Есть шрамы, о которых невозможно забыть, которые до сих пор приносят фантомную боль. — Поздно.
В коридоре стало невыносимо тихо, лишь где-то за пристройками послышался гонимый ветром щенячий лай. Порез на руке, едва не оказавшийся смертельным, неожиданно зажгло огнем.
За спиной послышались тихие шаги.