— Я сказал управляющему, что сам начал драку, — спустя время, безэмоционально объяснил он свое присутствие. Гайрон его услышал, но молча продолжил порученную ему в качестве наказания работу.
Кучи сгнивших опилок, соломы и навоза намертво присохли к полу и отказывались соскребаться. Через несколько десятков минут от резких движений вновь разболелись и поясница, и рука. Так что невольник прислонил лопату к стене и, чтобы расслабить мышцы, принялся складывать на ящики у двери остатки от загонов, небольшие переломанные бревна крыши и подгнившие от снега и дождя уже бесполезные подпорки. Всю эту работу Риманн делал больше на инстинктах, полностью сосредоточившись на своих мыслях. Опустошение сменялось озадаченностью и воодушевлением едва не каждую минуту, пока ему друг за другом лезли в голову вопросы, которые бы никогда не пришли в голову рабу. Множество сложных не озвученных вопросов, момент для которых оказался упущен.
Гайрон же, казалось, вообще ни о чем не думал: маска, заменяющая ему лицо, не отражала никаких эмоций. Конечно, это не могло не пугать, но интуитивно Риманн чувствовал, что чего-то не понимает, и это что-то когда-нибудь обязательно ему аукнется. Короткое объяснение господина Алвина не сделало ситуацию яснее: «Гайрон сложный человек, но за Молли не бойся. Она может за себя постоять». Что бы это могло значить? Самому понять, с кем имеешь дело, стоило как можно скорее.
Вскоре Риманн все же решился на мучивший его вопрос:
— Чего ты хотел от Молл? — произнес без предисловий и застыл.
Прячущийся внутри стража хищник зло оскалился. Какая-то очень опасная эмоция засветилась в его глазах, и Риманн выжидающе чуть приподнял руки, чтобы, если что, успеть отбить удар. Опасный разговор мог вылиться во что угодно, но он не смог бы оставить все как есть.
— Не лезь, — не двинувшись с места, гаркнул страж и выпрямился так, чтобы Риманн точно почувствовал разницу в росте, чтобы вспомнил, чем закончились обе их короткие схватки. — Ни к кому из прислуги не лезь, иначе в следующий раз окрика не хватит, чтобы нас разнять.
Риманн недоуменно уставился на мужчину, пытаясь определить для себя суть его слов, но перед глазами опять встало донельзя испуганное лицо зажатой в угол служанки. На этом едва начатый разговор и закончился.
Разгрести обрушенную часть свинарника удалось только к вечеру, когда света из окон замка стало недостаточно, чтобы выхватывать из полутьмы то, что можно будет использовать при отстройке или пустить на дрова. На руках Риманн натер почти кровавые мозоли, но отказывался бросать работу. Странное умиротворение заменило собой беспокойство, когда он, наконец, отпустил тревожные и неловкие мысли, и просто взялся за дело. Первая порученная ему — самая обычная — работа, и хотелось хоть так показать, что госпожа не зря проявила неожиданное милосердие.
Когда сумерки добрались до догорающей в центре свинарника лампы, что принес один из мальчишек, Риманн остановился. Под промокшей от пота одеждой скользнул холодок, и он поежился. Невидящим взглядом уставился на колеблющееся пятнышко света и тяжело выдохнул. «Холодно», — проскользнуло в мыслях отдающее горечью одиночества короткое слово. Он так старался не думать, но от усталости больше не мог отвлечься от внутреннего голоса. Если бы только у него осталось чуть больше смелости, если бы… Он бы спросил тогда, как может помочь. Но не решился, чтобы не напоминать Хайолэйр о ее слабости, которую случайно увидел: по себе помнил, каково знать, что кто-то посторонний стал свидетелем не сдержанных тобой эмоций и чувств. Стыдно и больно. А сейчас только оставалось надеяться, что еще появится возможность сделать что-то — что угодно, — чтобы такая сильная, добрая и… беззащитная женщина, как Лэйр, больше никогда не плакала.
***
Все изменилось, встало с ног на голову после тяжелого разговора, хотя и казалось, что сложнее отношения между бывшими врагами натянуться уже не могли. Эмоции, которые Лэйр отпустила после его слов, то и дело возвращались, гудели в голове и сплетались так тесно, что она теряла саму себя каждый раз, когда невольно вспоминала поникшие мужские плечи и усталые-усталые глаза. Его слова о том, что она никак не сможет помочь. И вечерами опять становилось плохо. Так плохо, что Лэйр совсем по-другому разглядывала узкий карниз за приоткрытыми окнами. Жизни не хватало смысла, не хватало добра, но, стоило вспомнить лицо Риманна, когда он едва не умолял о наказании, дурные мысли отступали. Она может помочь тем, кому больше никто не поможет. Наверное, хотя бы ради этого стоит жить?..