В тот же вечер вместо очередной помпезной книги и алкоголя Лэйр впервые взглянула в сторону черновика полузабытой хартии вольностей, который ей настойчиво преподнесли на позапрошлогоднем маскарадном вечере — увидев тогда вокруг себя такую небывалую роскошь и разнообразие лиц, советник зареклась посещать этот вычурный политический праздник. Да и на то время миледи уже не интересовала политика, а ее место в Большом Совете, как и обществе, сохранило лишь номинальный статус. Но сейчас что-то внутри оживало в ответ на эти навязчивые мысли, а неожиданно пришедшая в голову идея отозвалась одобрением до самых кончиков пальцев. И, повинуясь внезапному душевному порыву, она приняла решение. Пускай и пришлось переступить себя, чтобы возобновить переписку со столичными знакомыми, с первого полученного ответа время на глупые мысли и неуверенность резко закончилось.
Миледи больше не посылала за своим пленником, лишь из окна облюбованной библиотеки глядела на прячущие за внешней стеной бескрайние поля с редкими почти заметенными тропками. Не могла позвать: слишком много времени уходило на работу, от которой она уже давно отвыкла, и не хотелось возвращаться к Риманну ни с чем. А он сам, видимо, не решался ее тревожить. Но еще Лэйр старалась не пересекаться с невольником по иной причине: чтобы не продолжился случайно тот болезненный разговор, чтобы не увидеть в его глазах жалость, которая всегда вставала ей поперек горла. И так никогда не хотела, чтобы ее жалели, словно птицу с перебитыми крыльями. Но полный участия взгляд Риманна добивал куда сильнее всего, что ей доводилось испытывать после войны. И она не знала почему.
Все живое общение сводилось к коротким приветствиям Джорди, который приносил к ней в библиотеку еду и все порывался позвать ее в обеденную, где и полагается принимать пищу благородной леди. Только у Лэйр даже на это не было ни сил, ни времени. Но в то же время она не отказывала себе в возможности украдкой наблюдать как Риманн, не так давно покорный, уставший, отчаявшийся, а теперь задумчивый, в одиночестве разгребал свинарник, за который железной хваткой вцепился Алвин; как иногда замирал, оперевшись руками с черными ногтями на лопату, и смотрел в сторону далекого леса; как улыбался сам себе и передергивал плечами; как странно глядел на весело кружащих вокруг курятника мальчишек. Кажется, он всегда молчал, будто в рабстве вообще отвык от простых человеческих разговоров, как и Лэйр отвыкла совсем от бесед по душам (да и не с кем), после возвращения в Грахам-шаат большую часть времени пребывая в рассеянной задумчивости и одиночестве.
В эти короткие и молчаливые зимние дни в перерывах между работой, которые Лэйр проводила за крепким чаем у выходящего во двор окна, она ясно видела, как Риманн хотел свободу. Как, не получая затрещин и не слыша окриков, почти забывал о рабстве и едва ли не с детским интересом смотрел по сторонам. Как совершенно человеческие эмоции проскакивали на его осунувшемся, но все равно красивом лице, когда он вызывался на любую работу. Волосы у него отросли почти до плеч, и теперь он всегда убирал их в низкий хвост. С лица исчезла болезненная бледность, зажили старые раны. Лэйр часто украдкой любовалась им издалека, этой по-настоящему мужской красотой, лишенной какой бы то ни было пошлости. А не так давно Молли — единственная в окружении миледи молодая женщина, чья красота никогда почти не вызывала злость, — принеся на подносе крепкий чай, робко обронила, что из комнаты Риманна по утрам слышны странные звуки. Расспросив об этом, миледи поняла, что он вернулся к тренировкам.
Как-то незаметно личные покои перестали напоминать гробницу: мрачные плотные занавески больше не закрывали огромные окна, а у отмытого от сажи камина теперь на светло-сером ковре красовалось по-домашнему уютное кресло. Кто-то из слуг — очевидно, самый смелый — вновь расставил на каминной полке неполную коллекцию фарфоровых статуэток, привезенных матерью Лэйр с ее родины, из Таррангора.
Новая история заняла все ее свободное время, не оставив места для опасных дум. Сожаления о потерянном исчерпали себя, а настоящее затянуло, зажгло внутри огонек, как не бывало уже очень давно. В эти плодотворные недели за письмами и изучением архива с хронологией всех значимых послевоенных документов Лэйр узнала больше, чем за прошедший год. Оказалось, так и не было сказано решающее слово по многим внешнеполитическим и экономическим вопросам, в том числе относительно возобновления торговли через таррангорские земли и послабления закона о рабстве. И, если в первые дни путь ей подсказывала интуиция, то теперь все четче перед взором формировалась вполне конкретная цель. Ответственность. Долг. Желание помочь. Разобравшись во многих нюансах, она прекрасно поняла, по какой причине официально примирившиеся стороны не могут найти взаимопонимание: слишком много военнопленных, попавших под измененное Положение о рабстве, до сих пор не могут законно обрести свободу и вернуться на родину. При должном усердии Лэйр могла бы вложить эту мысль в голову Его Величества, вот только…