— Так скажи. Кто тебе мешает?
— Я раб, Молл.
— Как и я, — пожала плечами она.
— Но ты добрая душа, тебе, наверное, не понять меня, как бы я ни старался объяснить. Да я и сам не понимаю. Но не могу просто подойти, просто заговорить. Это неправильно. И нечестно просить прощения, — Риманн поднял глаза и, выдерживая ее взгляд, уверенно произнес: — И я трус.
— Но сейчас все хорошо. Ты сделал все, что в твоих силах, и только поэтому миледи до сих по жива. Ты не струсил, не бросил ее одну. Это хороший поступок, пусть он и не искупает плохих. Поговори с хозяйкой, спроси, как сможешь помочь ей. Пусть услышит это от тебя. Уверена, сейчас она ответит. Еще полгода назад я бы не говорила с такой уверенностью: до твоего появления даже просто гулять по замку было жутко. Как столкнешься с хозяйкой, за милю чувствуешь ярость, а иной раз мальчишкам и затрещины доставались за одни лишь громкие шутки. Или что посерьезней — без Эбена не заживет… Сейчас она стала сдержаннее, добрее, и мне почему-то кажется, что из-за тебя.
Повисла тишина, словно паруса - в предгрозовой штиль. Молл тоже ощутила напряжение, чуть нервно похлопала себя по бедрам, стряхивая невидимые крошки, и встала.
— Ладно, я буду на кухне. Если захочешь подняться к себе или… или поговорить, позови. Я помогу. И прими мои извинения за брата. Раньше он не был таким жестоким. Война изменила.
— Молл, — сипло протянул Риманн, когда девушка почти дошла до открытой двери. Но, услышав его, обернулась. — Прости, что лишил вас…
Молл только едва заметно кивнула, даже чуть улыбнулась — одними губами, — и ушла.
В тишине и одиночестве дышать стало легче, хотя вернувшееся после тяжелого разговора нервное напряжение все еще упрямо гнало бухающее сердце в почти пустой желудок. Риманн позволил себе расслабиться, прикрыл опухшие и покрасневшие глаза. Но дыхание никак не желало становиться более размеренным и тихим.
«Ты теперь герой», — эхом прозвучали в памяти слова землянки. Мужчина скривился в горькой усмешке, ясно понимая, что ничем не заслужил таких слов. Кто бы на его месте поступил иначе? Но на этом вопросе перед глазами вдруг возникла морозная тьма, и Риманн неожиданно понял, что она больше не вызывает у него сковывающий внутренности ужас. Что самое страшное воспоминание его жизни теперь стало просто… прошлым.
— Я избавился от своего страха, — удивленно и не до конца веря прошептал он.
Рабом в чужой стране, как и предателем, Риманн быть не перестал, но то мерзкое ощущение беспомощности перед бездной уступило место робкой надежде. Потому что если бы засомневался, задумался хоть на секунду, куда собирается спрыгнуть, хозяйку бы уже унесло течением. А, раз ему удалось переступить через себя, может ли это значить, что не все потеряно? Что не такой уж он и трус, чтобы, когда хозяйка очнется, заговорить первым и хотя бы попросить прощения?
«Главное, чтобы очнулась… без последствий, — успокаивал себя Риманн, как никогда остро ощущая хрупкость человеческой жизни, — и тогда…» Он глубоко задумался и, взглянув на разодранную им же женскую накидку, вдруг покраснел. Мыслями зацепился за тот короткий момент, когда быстро и аккуратно укутывал продрогшую Хайолэйр в свой плащ. И от одного вскользь брошенного взгляда на ее тело теперь стало нестерпимо стыдно.
«Что это?» — невольник отставил кружку и зажмурился, переживая свою неясную глупую реакцию. В памяти опять всплыл тот дикий страх, когда тонкая женская кисть вместе с побагровевшим осколком льда резко ушла под воду. Испугался за нее, а теперь краснеет. Если только вспомнить… сколько раз и женщины, и мужчины играли с ним, пытаясь вызвать желание или заручиться щенячьей преданностью, столько же пряник ожидаемо менялся на кнут, но чтобы по-настоящему смутиться от увиденного… откуда вдруг такие странные мысли? Его ведь уже давно не должна смущать ни чужая нагота, ни собственная. Но в этот раз казалось, что он, пусть и не по своей воле, посмел посягнуть на святыню, пока пытался укрыть своим потяжелевшим от крови и мочи плащом тело госпожи, выбеленное холодом, к которому бесстыдно льнула такая же белая исподняя рубаха. Вообще все, что происходило с ним в последние несколько месяцев в Грахам-шаате после прощания с отцом, было неправильно. Слишком милосердна к нему оказалась Хайолэйр, а он и сам не заметил, как привык к такой размеренной жизни, к обычной человеческой работе без свиста кнута за изодранной в клочья спиной. Несмотря ни на что, он будет вспоминать этот дом с тоской, даже ностальгией и… и чувством невыполненного долга. Вот почему вдруг сердце сжалось от ожидания скорой продажи, но совсем не потому, что здесь никто не смаковал его рабское положение: он не успел сказать ей то, что должен был.