Происходящее вносило все большую сумятицу в его собственные мысли: с каждым ее вопросом, проходящим по его мысленной грани между прошлым и настоящим. Поэтому Риманн все больше боялся, что когда-нибудь она вспомнит, и как тогда отнесется к его поведению? Но каждый раз, незаметно наблюдая за своей госпожой, любуясь ей, он понимал, что без утерянных воспоминаний ей дышится куда легче. Возможно, именно так духи и распорядились, чтобы вернуть в ее жизнь счастье? И вдруг своими словами Риманн сделает только хуже, разрушит этот маленький островок надежды? И так хотелось остаться здесь, рядом с ней, пусть даже несвободным — и совсем не потому, что другого дома у него больше не было. Только язык не поворачивался даже про себя признаться в появившейся зависимости. «Интересно, она чувствовала нечто похожее, когда заботилась обо мне?» — размышлял на досуге Риманн, но точного ответа не знал, и пытка продолжалась.
В один из дней на подступах к замку краем глаза Риманн, пребывавший в донельзя странном состоянии умиротворения, заметил резвящихся мальчишек, которые наперегонки друг другу гнались за упитанной курицей, широко раскинув руки. Губы сами собой растянулись в улыбке от нахлынувших детских воспоминаний, и он, не успев подумать, с ностальгией произнес:
— Еще в детстве мои братья однажды поймали меня в библиотеке. Там был секретер, который отец всегда запирал на ключ, а мне было так интересно, что прячется там внутри. Я целыми днями пытался найти какой-то секретный механизм, защелку, что угодно, лишь бы хоть глазком поглядеть на его содержимое. И братья как-то узнали об этом. Я так хорошо помню, какой страх и какую радость я почувствовал, увидев перед самым носом заветный ключ. Конн, мой старший брат, отвел меня к курятнику и привязал ключ к лапке огромной индюшки. А потом сказал, что, если я смогу поймать ее для них, они покажут, что там, — на миг Риманн даже испугался своих слов, но уже не смог остановиться. — Сейчас мне кажется, что эта птица была выше меня, но проснувшийся азарт не дал испугаться… Не помню, кто за кем бегал дольше: я за ней или она за мной. Но все-таки я добился своего, — он сипло рассмеялся и застыл, почувствовав полузабытые отголоски детской гордости за такую глупую, но приятную победу. Лэйр ободряюще сжала кисть, удерживающую его за локоть.
— И что там было? — хозяйка с искренним интересом снизу вверх заглянула в его лицо, и улыбка Риманна тут же погасла.
— Не знаю… — мужчина отвернулся, поджав губы. — Отец увидел нашу шалость, и… мне тогда досталось. — Риманн немного помолчал, но все же закончил: — Наверное, письма и воспоминания о моей матери. Он всегда оберегал ее светлую память. Даже от нас.
Хайолэйр больше ничего не спросила и не остановила, хотя Риманн хотел бы, чтобы одернула, напомнила, кем он стал. Но ничего ожидаемо страшного не случилось. Они продолжали идти рука об руку, пока гулкие удары сердца Риманна не опустились из горла в грудь. А он все не мог понять, признать, поверить, что впервые со дня плена заговорил с кем-то сам, отдал в этой истории частичку себя и получил не удар кнутом, а поддержку.
Далекий от реальности после прогулки Риманн едва мог сосредоточиться на обеде, и тем неожиданнее для него в тишине залы прозвучал вопрос:
— Почему ты так редко заговариваешь сам? — с легкой тревогой спросила его хозяйка в перерыве между блюдами.
— Просто не привык, я же раб, — скупо отметил он, хотя такие короткие ответы и его тоже сильно угнетали. Но решиться рассказать что-то еще… раскрыть запрятанные за семью замками тайны… нет, не сейчас.
Какое-то время они опять сидели в тишине, но мужчина всей душой надеялся, что вопросов больше не будет.
— Но ведь ты не один. Молли любит поговорить, и статус ей не мешает. Да и не должен. Так о чем ты молчишь?
Он застыл, с трудом проглотив застрявший в горле кусок печеной капусты, и не сразу поднял голову. Ее лицо выражало беспокойство, и растерянность, и страх. За последнее Риманн и зацепился, сразу же стараясь успокоить:
— Ничего такого, миледи. Просто я не хочу вас расстраивать.
— А ответ должен меня расстроить? — испытующе уточнила она.
— Думаю, что да.
Хайолэйр задумалась, тоже забыв о своей тарелке, но продолжая вертеть в руках серебряную вилку.
— Тебе не кажется, что, если я вспомню сама, лучше не будет?
— Если вспомните… — тихо-тихо отозвался он, но госпожа, кажется, услышала. Ничего не ответила и не спросила, но Риманн с грустью отметил, что своими отговорками только посеял зерно сомнений, которое, если прорастет, уничтожит эту тонкую связь, образовавшуюся между ними, и то умиротворение с готовностью творить, с которыми хозяйка теперь смотрит на мир.