Полено в камине громко треснуло, выпустив сноп гранатовых искр, и она вздрогнула. Не поднимаясь обхватила себя за слишком худые плечи.
Эти дни, эти разговоры, этот взгляд, каким иногда Риманн смотрел на нее: интерес и недоумение, страх, надежда. Перед ней был совсем другой человек, свободный от прошлого и живой. Заботливый и беспокоящийся о ней, внимательный и скромный. При ясных мыслях она вынуждена была признать ошибочность своего резкого обвинения: Риманн не пытался таким образом скрыть от нее свое неприглядное прошлое и вину, лишь хотел дать шанс ей самой снова обрести счастье. Теперь, когда воспоминания снова висели на шее удавкой, это стало более чем очевидным. Семейный портрет, с которого она всегда сама сдувала пыль, родители, на которых ей было слишком стыдно смотреть, чтобы вернуть картину на ее место рядом с камином. Разрушенные фундаменты, запустение… всему этому Риманн пытался найти объяснение, которое бы ее утешило и избавило от чувства вины, что испытывает Лэйр сейчас. И что испытывала с тех самых пор, как вернулась с войны.
И теперь, поняв, каким Риманн может быть, Лэйр не хотела его терять. Теперь эта зависимость вдруг стала еще прочнее и очевиднее. Забота одной потерянной души о другой. Только вот Хайолэйр совершенно не успела понять, когда это самое беспокойство вылилось в нечто несоизмеримо большее. Когда Риманн беззащитно смотрел ей в душу на чертовой псарне? Когда собственный отец оставил его на милость победителей? Когда Риманн высказал ей все, о чем думал, ожидая справедливого по его понятиям наказания? Или когда прыгнул за ней в реку? И убаюкивал на руках, пока нес до замка… Удивительно, но Хайолэйр помнила эти холодные обрывки, согреваемые его едва теплыми от крови руками. Или когда с замиранием сердца назвал себя другом… Последние мысли уже не были вопросом. Возможно ли, что эта несуразная зависимость обоюдна?
Впервые за только проклюнувшуюся из-под толщи снега весну Лэйр с ностальгией вспомнила время, когда алкоголь заглушал все проблемы и лишние голоса в и без того раскалывающейся голове. Не самое худшее спасение для того, кто, так или иначе, обречен на одиночество. Но за наигранной холодностью и безразличием теперь не удалось спрятать совершенно безнадежное желание почувствовать себя нужной. Женщина чуть подняла голову, вглядываясь в свое искаженное отражение. Шрам больше не пугал, даже не болел, как раньше — изнуряюще, до позорных слез и сжатых кулаков. А вот сердце болело, совсем не восприимчивое к обычным лекарствам.
— Не могу больше оставаться одной, — голос дрожал от едва сдерживаемых рыданий, совсем не достойных аристократки и тем более советника Короля. Но когда проявить слабость, если не сейчас?..
***
Риманн брел вперед, совершенно не разбирая дороги. Просто инстинктивно поворачивал то чуть левее, то правее, когда не оттаявшие еще сугробы поднимались выше середины голени. Холодный ночной ветер бил в спину, пробираясь сквозь тонкий плащ и куртку, с вожделением касаясь гусиной кожи. Спрятанные в неглубокие карманы руки дрожали от холода, пальцы на ногах почти не гнулись, но Риманн продолжал идти по широкой дороге, изредка заглядываясь на неровные колеи, оставшиеся от карет и повозок.
Казалось, даже мысли замерзли, припорошенные поднимающимся с земли колким снегом. А ведь он точно знал, что так и будет. Хотелось завыть на тускло освещающую лес луну, хоть так выплеснуть все, что он чувствовал. Выплеснуть и забыть. Много ли времени пройдет, прежде чем он замерзнет или дойдет до первого города в надежде попасться на глаза служителям закона? Риманн не хотел больше жить, не хотел играть мерзкие роли, расплачиваться телом за еду и кров, не хотел чувствовать выедающую душу потерю, не хотел снова быть никому не нужным.
Через несколько шагов мужчина опять остановился, не в силах пошевелиться. Тяжелый груз тянул к земле, нашептывал на ухо злым духом: «застынь». Риманн помотал головой, через боль приняв это отвратительное ощущение внутри, и с невероятным усилием сделал следующий шаг. Едва не оступившись.
«Кто ты?..» — вырвался из тюрьмы памяти не единожды прозвучавший наяву вопрос. Хотелось и смеяться, и плакать. Как навзрыд ревут маленькие дети, потерявшиеся в городской суете. И как он только допустил все это? Глупую привязанность, за которую теперь расплачивается муками уставшей совести. Риманн не хотел уходить, но не мог ослушаться четкого приказа, как не смог бы потом без стыда смотреть ей в глаза. Его история не имела шанса на хороший конец, а в том, где и кем он оказался, есть только его вина. Одна ошибка, одно решение, которое его уничтожило.