— Пожалуйста, нет.
В горле встал ком. Столько боли в глазах и столько безысходности. Хайолэйр потупилась, не зная, как продолжить.
— Риманн…
— Я не могу… — он отвернулся, положил одну руку на стол, крепко уцепившись в его край. Из-за едва прорванных ногтями завязок мешка посыпались крупинки соли. — Это твое условие?
— Просьба. Мне пришлось дать согласие…
— Поэтому ты послала за мной?
— Нет, — запротестовала Лэйр, но, когда Риманн обернулся на нее, стушевалась: — не только. Ты уже свободен, Ринн. Они ничего тебе не сделают, нужно только…
— Ты не понимаешь… — прервал ее жалкие попытки он. Сердце болезненно сжалось от вида понурившейся спины. Не думая она подошла ближе. Но не коснулась. Риманн загнанно дышал, сжимая опущенные по швам руки. Она не видела выражение его лица, но чувствовала исходившее от него отчаяние. — Ты не знаешь, каково это. Видеть их лица, вспоминать каждое. Не знаешь, что значит быть шлюхой. Бояться до отупения и валяться в ногах, умолять о милости, выполнять каждый приказ преданнее собаки, лишь бы было меньше боли. Скулить и плакать, когда становится слишком невыносимо. Эта свобода, — мужчина вытащил из-за пазухи сверток и небрежно положил на стол, — только на бумаге. Как мне смотреть им в глаза и непринужденно улыбаться в ответ на узнавание? Как смотреть в глаза тебе? Ты знаешь, какие гости собираются у Малкольма и ему подобных? — со злостью спросил он и развернулся к ней. Хайолэйр только пугливо кивнула. — Как думаешь, многие из них откажутся поразвлечься? Поиграть во всесильных духов с готовым на все рабом? То, что ты видела на псарне…
— Не надо…
— Всего лишь грубое насилие.
— Риманн…
— До встречи с тобой я делал все сам, — он шагнул вперед, с угрозой, с вызовом, нависая над притихшей Лэйр. Как многое она хотела бы сказать, чтобы успокоить, но жестокие слова выедали душу и слишком пугали своей откровенностью. В светлых слезящихся глазах клубились мрачные грозовые тучи. Ему было очень больно. — Сам, — с нажимом повторил он. — Я был там не единственным рабом, но они видели, что я другой. Что во мне еще осталось что-то человеческое: желание выбраться оттуда, а не бездумно угождать, не мысля о другой жизни. И каждый, кто мог разглядеть во мне человека, хотел добить, сломать, чтобы ниже падать мне было некуда. И им удалось. Малкольму удалось. Когда каблук его сапог застывал над моей кистью, все, что я мог и должен быть хотеть сделать: ослабить руку, позволить раздавить. Услышать треск собственных костей и поблагодарить за очередной урок. За проявленное милосердие. Я не могу… не хочу, чтобы ты слышала эту грязь. Мне и без того в твоих глазах ниже падать некуда…
Жесткие слова оборвались на просьбе, немой мольбе обращенного на нее взгляда. Его слова по-настоящему напугали Хайолэйр, но показать страх сейчас — значит, проиграть. Признать, что прошлое Риманна имеет большее значение, чем он сам. Повинуясь внезапному порыву, она потянулась вперед и легко коснулась его скулы. Риманн дернулся от неожиданности, едва не отпрянул, резко вынырнув из воспоминаний, отразившихся на лице отвращением и стыдом.
— Что бы я ни услышала, это не изменит моего отношения к тебе, — Лэйр легко, почти невесомо провела большим пальцем по его щеке от носа до мочки уха. Риманн вздрогнул и прикрыл глаза. — Да, я не знаю твою боль, не знаю, насколько это унизительно, но верь мне. Я буду рядом и никому не позволю бить по живому. Надо отпустить прошлое, переступить через этот страх. У них больше нет власти над тобой. Если все получится, король обещал вернуть тебе имя и титул, — она положила обе руки ему на напряженные плечи, слегка привстав на цыпочки. — И не только тебе. У всех плененных таррангорцев появится шанс вернуться домой, — мужчина ошарашенно открыл рот, но отвращение и тоска слишком окрепли в его сердце, чтобы ощутить радость. — Ринн, ты сможешь навсегда освободиться от своей боли. Свершить правосудие, оставить рабское прошлое в прошлом. Со временем ты сможешь его принять, и тогда оно забудется…
— А ты? Ты забудешь? Кто… я… и что я сделал?.. — с мольбой спросил он и затаился, только руку поднял, накрыв ее кисть своей ладонью. И дышал неровно, с надрывом. Плечи под ее руками подрагивали, как от озноба.