— Н-но… госп… — промямлил раб, вжимая голову в плечи.
— Ты смеешь мне перечить?! — господин ударил четко по солнечному сплетению, и Риманн безвольно осел на пол, беспомощно пытаясь ловить губами воздух. После всех пыток и издевательств это все равно казалось самым страшным: потерять возможность дышать. — Я видел, как она на тебя посмотрела до того, как ты, поганец, выдал свой страх. Так что не разочаруй меня, а то подвешу на собственных кишках. — Малкольм поднял голову Риманна за подбродок и провел большим пальцем, соленым от пота, по раскрытым губам. — Ты знаешь, я это могу. И смотри, чтобы ни слова о моем участии в твоей ошибке. Понял?!
— Да, господин… Простите… господин.
Ноги не слушались, и уши закладывало от подступающей паники. Ночной морозный воздух казался жарким до ужаса. Что бы он смог сказать ей, чтобы порадовать Малкольма, ведь тот наверняка будет за ним наблюдать? Как привлечь внимание после вручения маски, прикрывающей исключительно поврежденную половину лица? Как вообще решиться подать голос рядом с ней? Ведь Риманн помнил, каким взглядом она одарила его, сколько зависти и одновременно презрения мелькнуло в ее глазах. И что теперь делать?
Риманн уже добрался до террасы, но подступающий страх не позволил придумать план, чтобы отделаться малой кровью. Мыслями Риманн был уже очень далеко: глядя на ее напряженную спину, с отчаянием вновь вспоминал, что натворил. Но ведь Малкольм отдал четкий приказ, который нельзя не выполнить. Да и не нужно никому его раскаяние: им шрамы не сведешь. Нужно действовать так, как ему приказали, а не думать.
— Возможно, я смогу развлечь вас, прекрасная госпожа? — борясь с ужасом, произнес Риманн. Воодушевленность, с которой он пытался задать вопрос, прозвучала жалко и совершенно неестественно. Он попытался улыбнуться, вернуть себе хоть немного уверенности, но растерял остатки самоконтроля, когда женщина — беспристрастная и добрая, какой он ее помнил — вдруг бросилась к нему и с силой тряхнула за шкирку. Ноги сами подогнулись в коленях, а в памяти возникло два лица, наложенных друг на друга: красивая пылкая девушка с острым взглядом и женщина, лишенная глаза. Вина, острая и яркая, как полуденные блики, вгрызлась под кожу, не позволяя проронить и слова.
Риманн и сам не мог понять, почему так испугался, почему не смог контролировать реакцию и позволить госпоже ударить, но в тот миг все его сломленное в рабстве естество кричало ему только одно: «беги». И это было невозможно. Оставалось только унизительно распластаться на полу и глупо надеяться на милость господина — его наказание в любом случае будет куда мягче, даже если дойдет до увечий. Но чуда не случилось. Да и какому господину бы пришло в голову ценой своей репутации защищать раба?
Риманн боялся пропустить хоть слово в перепалке, уже мысленно готовясь к тому, что будет наказан, но не смог сдержать эмоции, когда услышал слова своего господина:
— Позвольте… предложить вам этого невольника в качестве извинений.
Быть может, несколько лет назад он ощутил бы со страхом и робкую надежду ответить за свои грехи и искупить вину, но сейчас страх перед болью, которую едва оставалось сил терпеть, затмил все возможные эмоции. Устал. Напряженная спина ныла от побоев, болели легкие. Он так боялся поднять голову, встретиться с ней взглядом, ведь в какой-то момент она точно его узнает, и тогда…
— Прошу, господин… — Риманн бросился в ноги господину, даже не думая о том, как жалко при этом выглядит. Все это было неважно, важна была жизнь. Здесь, в этом доме, он мог бы найти человека, который его пощадит и хотя бы заберет из подобия борделя. Стыдно признавать, что теперь он был бы согласен сменить множество господ на одного, но простая боль может сломать любого, если только поставить такую цель. А что будет с ним завтра рядом с госпожой, когда ему придется смыть с лица эту отвратную попытку сделать его лицо женственным и смазливым? Вопреки рабской логике в попытках найти ответ он ощутил странный прилив сил, когда понял, что сейчас произойдет. Если даже Хаойлэйр не вспомнит, он расскажет обо всем сам. Иначе и быть не может: только так он избавится от чувства, что перекрыло кислород сильнее ошейника, когда она развернула к нему лицо.
Хозяин не пощадил, и Риманну, зависшему между стыдом, раскаянием и страхом, оставалось лишь следовать за разозленной и захмелевшей Хайолэйр, едва разбирая дорогу и ежась от холода. Мелькнула мысль, что тогда, в прошлой жизни, ее сердце еще не очерствело и сопротивлялось любому насилию. Как же давно это было…