Ее страж крепко сжимал предплечье невольника, намеренно оставляя синяки, но Риманн не вырывался — запала хватило лишь на одну глупую просьбу. В повозке вслед за оцепенением Риманна с новой силой охватила боль. Он не следил за дорогой, не думал о том, как будет просить прощения или умолять о быстрой смерти. На это не оставалось сил. Дыхание сперло, тело продрогло от холода и ныло, от голода крутило желудок, но все это Риманн, впавший в транс, едва ли чувствовал. Все это было не с ним: вся боль, что была и еще будет. И в то же время понимал, что бы ни случилось дальше, он это заслужил и вытерпит любое наказание, если Хайолэйр станет от этого хоть немного легче. Потому что так будет правильно.
Но вот карета остановилась, и измотанный неизвестностью Риманн выбрался на улицу. Онемевшие от холода ноги опять отказывались слушаться, но страж с завидным рвением подгонял его, так что оставалось только стиснуть зубы и идти вперед.
Тело непроизвольно подрагивало от холода неотапливаемого коридора — здесь было едва ли теплее, чем на улице. Страх мешал как следует вздохнуть и успокоиться, насколько это вообще возможно. Риманн не знал точно, что его ожидает, но был уверен — что-то ужасное, болезненное и унизительное. Когда, уже в ванной комнате, страж спихнул его на пол, щеки вдруг загорелись от стыда. Пусть в собственных мыслях ему падать ниже было некуда, но все-таки стоять на коленях перед тем, кто видел тебя человеком, имеющим и настоящее, и будущее, оказалось слишком болезненно.
Намеренно и через силу Риманн старался не смотреть по сторонам — только в пол, на глянцевые плиты, в которых отражалось жалкое существо, лишенное человеческого лица. Размеренное дыхание не помогло вернуть контроль над телом, а притворно-ласковый голос госпожи прожигал душу в преддверии бури.
Риманн не смог бы сопротивляться, даже если бы захотел. Все внутри оборвалось, реальность пошла кругом, когда ледяная вода проникла в рот, нос и уши. Неконтролируемая агония, паника, страх, заставляющий оцепенеть перед смертельной опасностью вместо того, чтобы сопротивляться. Мысли закончились, в этой вязкой морозной пустоте остался только задушенный крик. В памяти завертелись обрывки жутких воспоминаний: чувство ловушки, тяжелые деформированные доспехи, сминающие под своим весом грудь, тянущие на дно, забивающаяся в нос вода, мертвенный холод, разливающийся по костям, стремящийся остановить глухо бьющееся сердце. Это было слишком. Риманн рванулся, не соображая и не думая — на одних только инстинктах. Выжить, не дать тьме укутать его в свои объятия. Но в реальности его протест вылился лишь в пару конвульсивных рывков перед обмороком. Слабый и жалкий, он не смог дать достойный отпор даже перед лицом того самого ужаса, что знает его имя.
«Ты заслужил все это», — твердила совесть, пока Риманн сжимался на холодном полу, пытаясь унять боль в потрохах и глотке. Глаза опухли и едва видели, слизистую жгло, как от прикосновения острого перца, саднило покалеченную спину. Но он выдержит больше, выхода нет, он обязан ответить перед ней за все. «Нужно терпеть и молчать», — заставлял себя Риманн, но не смог удержаться, когда увидел, как страж пытается ухватить его за ворот рубахи. «Только не так, только не в воду!» — беззвучно молил он, зная, что никто не придет на помощь. Он в ловушке и никому не нужен.
В изнасиловании, которое обещала Риманну Лэйр, не чувствовалось бы такой боли: она бы относилась к миру живых и была понятной, произаичной. Но то, что с ним происходило сейчас, походило на всепоглощающий ужас, подобный тому, что испытает ребенок, увидев, как тени под кроватью обретают форму и тянут к нему свои когтистые лапы. Только в сто крат хуже.
Сопротивляться натиску становилось все труднее и мучительнее. Тем больнее показался размашистый удар кнутом по сведенной судорогой спине. Крик забился в глотку вместе с ледяной водой. Страх измотал, и терпеть такую боль было уже выше его сил.
Когда казалось, что большее зло невозможно, в легкие ворвался воздух. Риманн ничего не видел и не слышал, продолжая корчиться и кашлять, гадая, почему во второй раз вечность боли продлилась чуть меньше.
— Зря я так… — неожиданно произнесла Лэйр, но совесть Риманна эхом отозвалась: «не зря». Если бы невольник вспомнил, что страхи умеют материализовываться, непременно заткнул бы совесть. Но было поздно. В выжидательном затравленном взгляде, который Риманн против желания бросил на палача, оказалось слишком много вины, и она узнала его. Те крохи милосердия, которые могли бы его спасти, растворились в ненависти — уже не абстрактной, а осознанно направленной на конкретного человека. Риманн перестал дышать, зажмурился, что есть сил, проклиная себя прошлого, проклиная все, растворяясь в самобичевании и страхе перед будущими пытками, которые, быть может, даруют ему искупление.