Дрожащими руками я начала швырять вещи в сумку. Футболки, джинсы, бельё – всё подряд, не разбирая, не складывая. Косметичка. Зарядка. Паспорт. Кольцо.
Я сняла обручальное кольцо с пальца. Оно соскользнуло легко, словно само хотело уйти. Я посмотрела на него секунду – три карата, холодный огонь, тот самый, который он надел мне на палец на закате. Потом бросила его на тумбочку. Оно звякнуло о дерево и покатилось, оставляя царапину на лакированной поверхности.
Я застегнула сумку. Вытерла лицо рукавом. Открыла дверь.
И замерла на лестнице.
Снизу доносились голоса. Громкие, резкие, перекрывающие друг друга.
– Ты не имеешь права! – это был голос Лизы. Хриплый, надрывный, на грани крика. – Ты не имеешь права выгонять её, Марк! Она моя подруга! Она член этой семьи!
– Она больше не член этой семьи, – голос Марка был ледяным. – И если ты встанешь на её сторону, Лиза, ты тоже перестанешь быть моей сестрой.
– Ты с ума сошёл! – Лиза кричала так, что у меня заложило уши. – Это подделка! Видео можно подделать, ты же сам знаешь! Ты работаешь в мэрии, ты знаешь, какие технологии сейчас существуют! Ты не можешь просто взять и вышвырнуть её на улицу!
Мой подбородок задрожал от новой волны накатывающей истерики.
Я открыла входную дверь. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо. Я шла по дорожке, босиком, волоча сумку по гравию. Камни резали ступни, но я не чувствовала боли. Я не чувствовала ничего.
Глава 40
Глава 40
Варя
Я не думала, что когда-нибудь снова окажусь здесь. Не думала, что мне придётся возвращаться в квартиру бабушки, но обстоятельства вынудили.
Я не хотела здесь находится. Мне было морально тяжело возвращаться сюда после смерти последнего родного человека, поэтому я предпочитала жить в окружении людей: в общежитии или в доме Сивцовых.
А здесь все напоминает о тех днях, когда я не была так одинока. Каждая вещь в этой квартире причиняет боль.
Дверь открылась с тихим скрипом, и в лицо ударил запах – пыль, затхлость, что-то ещё, сладковатое и тяжёлое.
Я шагнула внутрь и замерла.
Всё было так, как я оставила почти три месяца назад. Пыль толстым слоем лежала на всём – на полках, на столах, на подоконниках. Воздух был тяжёлым, неподвижным, таким, что казалось, если вдохнуть глубже, можно задохнуться.
Я прошла по коридору, и половицы заскрипели под ногами. Этот звук – знакомый до боли. Я помнила, где скрипит, а где нет. Помнила, что третья доска от кухни всегда скрипела, и бабушка ругалась, что пора менять паркет.
Кухня. Холодильник. Стол с клеёнкой в цветочек.
Я остановилась посреди комнаты, и колени подогнулись.
Здесь всё напоминало о бабушке. О тех временах, когда в моей жизни было подобие счастья. Бабушка была сварливой и не любила моего отца, но во мне она души не чаяла. Так что с ней я не чувствовала себя несчастной или одинокой.
Я сползла по стене. Медленно, не чувствуя, как холодный линолеум проступает сквозь джинсы. Села на пол, прижав колени к груди, и уткнулась лицом в руки.
И заплакала.
Тихо. Беззвучно. Сначала – просто слёзы, которые текли сами собой, не останавливаясь. Потом – рыдания, которые вырывались из горла хрипыми, надорванными звуками. Я плакала так, как не плакала даже на похоронах бабушки. Потому что тогда я плакала о ней. А сейчас – о себе.
“Я клюнул на твой крючок и влюбился тебя как малолетний ушлепок… А ты оказалась расчетливой стервой! Пошла вон, пока я не убил тебя !”
Эти слова крутились в голове, как сломанная пластинка. Марк выгнал меня. Он больше не верит мне.
И это ранило меня сильнее, чем все его острые ругательства.
Тупая боль занимает собой всю грудную клетку, не позволяя пошевелиться, не то чтобы говорить.
Как он мог так со мной поступить? Разве можно так легко вышвырнуть человека из своего сердца? Ещё утром его губы шептали мне на ухо слова, от которых я таяла, а его глаза смотрели на меня с такой теплотой, что я поверила - я наконец-то стала для кого-то важной. Я поверила, что он видит меня, что я ему нужна.
А через несколько часов он называл меня тварью, кричал, что я – расчетливая сука, которая только и ждала момента, чтобы предать его.
Я плакала до тех пор, пока не перестала чувствовать слёзы на лице. Пока горло не стало хриплым, а глаза – сухими и горячими, как угли.
Потом я поднялась. Медленно, цепляясь за стену. Прошла в гостиную. Упала на диван – прямо в кедах и уличной одежде.
И закрыла глаза.
Мир поплыл. Тёмный, тяжёлый, вязкий. Я провалилась в сон так резко, будто меня вырубили.