— Ты еще здесь? — вздыхая, спрашивает Танька. — Ром, всё нормально?
— Всё отлично! Завтра так завтра.
— У тебя печальный голос.
— А у тебя офигенские сиськи.
Танька заливисто смеется мне в ухо и сбрасывает звонок. Вот бы все девчонки были такими, как Танька. Никогда не делает мозги, живет, как хочет. Ей до одного места эта любовь, и плевать ей на сплетни и ярлыки.
— Чего, прокатили тебя? — Зуб плюхается на скамейку рядом со мной. — У Танечки новый кавалер?
— У Танечки скоро ЕГЭ, — огрызаюсь я. — Занята она.
Не люблю, когда Зуб в таком настроении, эти его попытки меня уколоть раз за разом внушают мне мысль, что мы – никакие не друзья, а случайные попутчики, вынужденные дружелюбно общаться до конечной станции.
— Ну и черт с ней! — машет рукой Зуб. — У меня сегодня хата пустая, оторвемся. Давай, не кривись. Вон и Маринка настроена решительно. Или с нами тебе уже неинтересно?
— Не, я домой.
Вспоминаю бурную реакцию Марины на вполне очевидные вещи. Пока видеть ее мне не хочется. Не выношу истеричек.
Встаю со скамейки, собираясь отчалить, и протягиваю руку Зубу.
— Что ты ей сказал? — сузив глаза и пристально глядя на меня, спрашивает он.
Прощальное рукопожатие походу отменяется.
— Кому?
— Скворцовой. Она после физры зареванная в туалет убежала.
— Правду сказал, — убираю руки в карманы.
— Ну, Ромыч, блин, — сокрушается Зуб. — Кто ж так делает? Девки правду не любят. Или ты её… перехотел?
Не могу ничего поделать, улыбаюсь.
— Маринка – девочка аппетитная, — с улыбкой выношу я вердикт. — Но не сегодня, о’кей?
Зуб тоже улыбается, но как-то не так, натянуто, что ли. Кивает и надолго задерживает взгляд на моих кроссовках.
— Вообще немного напрягает, что ты мне ее так втюхиваешь. Сутенером решил подработать? — смеюсь я. — Или прощупываешь почву: неужели сам на нее запал?
Зуб поддерживает мою шутку, громко смеется, но на какую-то долю секунды я вижу в его глазах растерянность.
Глава 5.2 Роман
— Роман?
Замираю. Голос со второго этажа проникает под кожу раскаленным железным прутом. Она дома.
— Добрый день, Луиза, — громко говорю я.
Нужно было идти к Зубу. Любая, даже сама тухлая вечеринка лучше, чем это. Она должна была быть на каком-то благотворительном вечере.
— Вот именно, что день, — Луиза спускается по винтовой лестнице с царственным видом, на шее позвякивают бусины жемчуга, в ушах переливаются бриллианты. — Почему явился так рано?
— Неважно себя чувствую, — мямлю я и опускаю взгляд в пол, словно провинившийся ребенок.
— Вот как? — равнодушно бросает она, и я робко поглядываю на то, как она, стоя перед зеркалом, взбивает платиновые волосы обеими руками, придавая прическе объем. — Сильные мужчины не болеют, уясни это, наконец.
— Да, Луиза.
Она поворачивается и пронзает меня ледяным взглядом. Несмотря на внушительный возраст, вокруг ее глаз всего несколько тоненьких нитей морщинок.
— Мы тебя быстро вылечим, — смакуя каждое слово, произносит она. — Прими лекарство, Роман.
Пересекаю гостиную, поднимаю тяжелое увесистое кресло из красного дерева и, стараясь поддерживать ровное дыхание, тащу его на середину комнаты. Затем иду в ванную и через минуту возвращаюсь в зал. Луиза уже сидит в кресле, заложив ногу на ногу – руки покоятся на подлокотниках, спина прямая, а подбородок чуть приподнят, что делает ее похожей на каменное изваяние.
— Приступай, — командует она.
Я опускаюсь на колени возле проржавевшего железного ведра, выуживаю старую серую тряпку из холодной воды и скручиваю в руках, отжимая. Лишняя вода стекает между пальцами, и я делаю тихий глубокий вдох. Склизкая тряпка уже не вызывает приступов тошноты, как раньше – дело привычки. Даже ее запах, кажется, стал менее противным.
Пока я вожу тряпку по бежевому линолеуму, стараясь не оставлять разводов, Луиза начинает говорить:
— Как ты знаешь, мой сын был разочарованием…
Мне не нужно поднимать голову, я и так знаю, что она следит за каждым моим движением, широко раскрыв глаза, упиваясь властью надо мной.
— Слабохарактерным, никчемным существом, — продолжает Луиза и вдруг ее голос срывается, и мне до одури хочется увидеть ее перекошенное лицо в этот момент, но я не должен смотреть. —Как он мог опуститься до того, чтобы воспитывать результат омерзительной греховной связи? Как он мог смириться с оскорблением, нанесенным падшей женщиной? Как после всего этого он мог продолжать называть эту куклу женой?