— А где сегодня твоя тетя Агата?
— Уехала. — Красивые плечи беспечно вскинулись под летящими волосами. — Она считает, что здешняя зима вредна для ее носа. Сегодня ночью я ее проводила на самолет в Калифорнию.
Барби сдался, все еще не зная, существует ли тетя Агата где-нибудь, помимо воображения Эйприл Белл. Он стоял, немного покачиваясь, и девушка подошла к нему с сочувственным выражение на лице.
— Слушай, Барби, как насчет того, чтобы обратиться к врачу? Я знаю доктора Гленна, он очень успешно работает с алк… с теми, кто слишком много пьет.
— Давай, давай, — с горечью воскликнул Барби, — назови меня алкоголиком — это мне подходит. — Он неуверенно повернулся к двери и кивнул головой. — Может, ты и права. Это самый простой ответ на все вопросы. Может, и надо обратиться к Гленну.
— Подожди, не уходи. — Эйприл грациозно двинулась вперед к двери, и опять ему показалось, что она немного хромает на ту же ногу, которую она повредила в его сне. — Надеюсь, ты не обиделся, — добавила она мягко, — ведь это был только дружеский совет.
Барби скорбно молчал, глядя на девушку и ловя исходящий от нее тонкий аромат, напомнивший прохладный и чистый запах горных сосен, который он ощущал во сне. Им овладела жаркая тоска по безграничной мощи саблезубого тигра. Его сотрясал внезапный и бесполезный гнев из-за пустых проблем этой серой полужизни, которую вел мир в часы своего бодрствования. Он не сумел разгадать загадку Эйприл Белл. Даже ее серьезная озабоченность его состоянием, похоже, скрывала насмешку. Ему снова захотелось уйти
— Пошли на кухню, — настаивала Эйприл. — Я налью тебе чашку кофе и сварим яйца, если у тебя есть желание позавтракать. Ну, пожалуйста, Барби, — ты увидишь, после кофе будет легче.
Он резко покачал головой. Если она выиграла эту тайную игру, пряча от него свои познания белой волчицы, которая заставила его напасть на слепую Ровену Мондрик, и скрывала свое греховное участие в убийстве Рекса Читтума, если так, пусть она не станет радостным свидетелем его мучительных раздумий.
— Нет, — сказал он, — я ухожу.
Наверное, Эйприл заметила, как напоследок репортер обиженно взглянул на столик около кресла, где лежал журнал и стояла шкатулка для сигар. И ласково сказала:
— Ну, хоть сигару возьми. Я держу их для друзей.
В движении, которое она сделала по направлению к столику, ощущались дикая грация и гибкость.
Девушка с легкостью взялась за тяжелую шкатулку, но Барби опять с тревогой отметил ее хромоту и импульсивно выпалит:
— А где ты повредила ногу?
— Оступилась на лестнице, когда возвращалась после проводов тети Агаты. — И протягивая сигару, беспечно пожала плечами. — Ничего страшного…
Но это было страшно. Рука Барби так сильно задрожала над шкатулкой, что она сама взяла одну из черных сигар и зажала ее в пальцах Барби. Он пробормотал слова благодарности и, ничего не видя перед собой, двинулся к двери.
При всей своей растерянности, однако, он умудрился прочитать монограмму, выгравированную на золотой шкатулке. Там были буквы П. Т. И такой же толстой черной сигарой с заостренным концом однажды его угостил Трой. Открыв дверь, Барби попытался стереть застывшую маску со своего лица и повернулся к девушке.
Та стояла и смотрела на него, затаив дыхание. Может быть, ее глаза блестели лишь от жалости, однако ему почудился в них сардонический огонек тайного ликования. Зеленый халат немного распахнулся, обнажив белую шею Эйприл, и ее дерзкая красота подействовала на Барби так, как будто в него всадили нож. На ее бледных губах заиграла взволнованная улыбка.
— Подожди, Барби! Ну, пожалуйста…
Но он не стал ждать. Он не мог вынести ни видимой жалости, ни предполагаемой насмешки. Этот безрадостный серый мир, состоящий из сомнений, поражений и боли, был выше его сил, и Барби снова затосковал по безграничной силе тигра.
Он захлопнул за собой дверь и, швырнув на землю жирную сигару, раздавил ее каблуком. Преодолевая слабость, он вызывающе прямо зашагал к лестнице. «Не надо чувствовать себя обиженным, — говорил он себе. — Ведь Трой годился ей в отцы, а двадцать миллионов без труда компенсируют разницу в двадцать лет. К тому же Трой, вероятно, увидел ее первым».
Барби медленно спускался по лестнице, пробиваясь через серый туман боли. Сейчас не имело значения, видит ли его дежурный, и Барби бесцельно побрел вон из вестибюля. «Может, она и права, — бормотал он про себя, — может, и надо пойти к доктору Гленну».
Ибо он не знал, как вернуться в радостную свободу своего сна. Это было возможно только ночью, так как дневной свет разрушал структуру, созданную свободным умом. Он не мог больше выдержать эту полужизнь в период бодрствования с ее нестерпимым сплетением ужасов и горя, боли и раздумий, усталости и дикой тоски, мучительной неизвестности и ошеломляющей паники.