Гленн мягко протестовал:
— Мистер Барби, давайте успокоимся!
— Успокоиться? Послушайте-ка! — Держась за дверь, чтобы стоять прямо, не обращая внимания на то, что с его одежды крупными каплями стекала грязная вода, образуя лужи на коврике, Вилл безнадежно принялся рассказывать: — Существуют ведуны. Доктор Мондрик назвал их гомо ликантропус. Они появились в первую эпоху оледенения и преследовали людей. Это отразилось в мифах и легендах о вампирах, оборотнях и злых духах. Это — народная память о том, как они терзали человечество свободными комплексами разума.
— Да? — Гленн кивнул сочувственно и невозмутимо.
— Мондрик обнаружил, что человеческий род сейчас представляет собой смесь гибридов…
Голос Барби звучал взволнованно и отчаянно. Во время своего рассказа он вспомнил неутешительное подозрение Сэма Квейна, что Гленн сам мог быть ведуном, но сразу же отбросил эту мысль, так как в нем вновь проснулось странное чувство узнавания, доверия и симпатии к нему. Ему нравилось спокойное внимание Гленна к его рассказу, его серьезное сочувственное лицо. Ему хотелось лишь одного — получить компетентную помощь, которую обещали скептический ум и научное мышление Гленна.
— Ну, доктор? — холодный вызов сменился к концу рассказа горячим шепотом. — Что вы скажете обо всем этом?
Неторопливо, привычно Гленн соединил кончики загорелых пальцев.
— Вы больны, мистер Барби, — грустно сказал он низким голосом, — помните это. Вы слишком больны, чтобы видеть реальность как-нибудь иначе, чем в искривленном зеркале своих собственных страхов. Ваша история о гомо ликантропусе представляется мне своеобразной покоробленной исторической параллелью правды.
Барби пытался понять, что он говорит, но вздрогнул, потому что вновь услышал собачий лай.
— Действительно, отдельные парапсихологи усмотрели в своих данных научное доказательство существования души отдельно от тела, она якобы способна каким-то образом влиять на вероятность событий в реальном мире и даже может жить после физиологической смерти человека.
И Гленн покачал головой, как бы довольный собственными аргументами.
— Правда и то, что люди произошли от диких животных, и мы все поэтому унаследовали признаки, чуждые цивилизованному обществу. Подсознание иногда выглядит, как темная пещера ужасов, и те же жуткие явления часто находят выражение в символах легенд и мифов. Верно и то, что в жизни встречаются интересные атавизмы.
— Но нельзя же оправдывать этих ведунов, — выдавил из себя Барби. — Например, сейчас, когда они ищут связь с вероятностью, чтобы убить Сэма Квейна. — Он оглянулся, съежившись от испуганного воя собак. — Подумайте о бедной Норе, — прошептал он, — о малышке Пат! Я не хочу убивать Сэма, вот почему боюсь идти спать!
— Ну же, мистер Барби, — в голосе Гленна звучало теплое сочувствие. — Ну, попробуйте понять! Ваша боязнь сна в сущности является боязнью подсознательных желаний, которые выпускает на волю сон. Колдовство ваших снов может обернуться просто скрытой любовью к Норе Квейн, а ваши мысли об убийстве — всего лишь естественным следствием подсознательной ревности и ненависти к ее мужу.
Барби, потрясенный гневом, молча сжал кулаки.
— Сейчас вы отрицаете эти идеи, — спокойно заметил Гленн, — но вы должны научиться принимать их без страха, а также избавляться от них, опираясь на реальность. Это будет задачей нашей терапии. В таких ситуациях нет ничего уникального, они бывают у всех…
— Все помечены кровью ведунов, — перебил его Барби.
Гленн непринужденно кивнул.
— Ваша фантазия отражает фундаментальную правду. Все люди переживают одинаковые внутренние конфликты…
Барби услышал позади себя, на дорожке, шаги и повернулся, пытаясь сдержать крик ужаса. Но он не увидел лоснящуюся белую волчицу. Это были сестра Гренлиц с лошадиным лицом и здоровенная сестра Хэллер. Он укоризненно посмотрел на Гленна.
— Вам лучше пойти с ними, мистер Барби, — мягко сказал психиатр, — они уложат вас и помогут уснуть…
— Я боюсь спать, — рыдал Барби, — я не буду…
Он вздохнул и решил убежать. Две белые амазонки поймали его за руки, и он впал в прострацию. Под горячим душем во флигеле зубы перестали стучать, чистая постель коварно расслабляла.
— Я буду дежурить в холле, — сообщила ему сестра Хэллер, — и если вы сразу не уснете, я сделаю вам укол.
Укол не потребовался. Сон окутывал и обволакивал его, как шелковая сеть, а сверху что-то настойчиво наползало на него, неустанно и непрерывно, давило, подобно нагоняющему ветру или колыбельной песне, и превратилось в агонизирующую жажду сна.