Глаза самого Моррисона прятались за шлифованными линзами офтальмоскопа, но открытый его рот был так близко, что Беринг чувствовал запах чужого дыхания.
– Фовеальный рефлекс ослаблен… метаморфопсия… сливающиеся отеки сетчатки… субретинальный экссудат… – Пока луч щелевой лампы скользил по глазному дну пациента, Моррисон начал в загадочном монологе бормотать названия симптомов и рефлексов, как бы составляя из этих слов мозаику недуга: – Точки просачивания в макулярной зоне… центральный очаг справа, парацентральные очаги слева… Микропсия… Ярко выраженная скотома…
Беринг не понимал ни слова. Он думал о кузнице. Ведь и он вот так же рассуждал сам с собой, проверяя узлы испорченного механизма. Как он устал. Сонным взглядом смотрел в огонь лампы: тень за слепым стеклом. Тень во льду. Наверное, и отец, когда зрение год от года слабело, тоже учился видеть мир таким отрешенным, таким неразборчивым и проклинал то, что видел: Прочти-ка эту треклятую листовку, я сам не разберу. Что написано на этой коробке, на этом плакате, я не вижу, черт побери. Читай вслух.
– Ретинопатия… Chorioretinitis centralis serosa… Теперь бормотание Моррисона смахивало на латинские литании из кузнечихина молитвенника.
– Эй, не спи. Ты что же, спишь с открытыми глазами? Вот ведь – спит с открытыми глазами. Ну-ка, засучи повыше рукав. Давай-давай.
Не меняя позы, наклонясь вперед, к подставке и трехзеркальной линзе, к свету, Беринг закатал рукав куртки, укол инъекционной иглы он едва почувствовал.
– Это просто краситель. Специальный краситель, – услыхал он голос Моррисона, ощущая, как что-то ледяное и жгучее растекается по жилам. – Контрастное вещество. По вене, через сердце и сонную артерию, оно попадет прямиком в твои глаза, и мне будет лучше видно дырки в нижних слоях твоей сетчатки. Безобидный фокус. Пожелтеешь на час-другой. Пожелтеешь, и все. Потом краситель растворится в системе кровообращения. Кровь опять отмоет тебя добела… Теперь положи голову на плечо; на плечо, слышишь?..
Беринг повиновался. Откинулся назад. Закрыл глаза. Дырки в сетчатке. Значит, все-таки дырки. Он чувствовал, как на лбу выступает пот.
Несколько минут слышалось только дыхание санитара да шум дождя. Потом Моррисон опять велел ему смотреть в линзы. На свет.
– Ну вот, – сказал он, и каждое слово Беринг ощутил как холодное дуновение на лбу. – Красные облачка. Отчетливые красные помутнения. Не двигайся. Сиди спокойно.
– Облачка? – сквозь зубы проговорил Беринг. Тяжесть головы, тяжесть мозга, глаз, скул прижимала подбородок к подставке и не давала разжать челюсти. – Какие облачка?
– Грибовидные. Грибовидные облачка, – сказал Моррисон. – Или медузы. Видел, как медуза парит в сумеречной морской пучине?
– Я никогда не был на море.
– Совершенно отчетливо. Прелесть какая. – В голосе Моррисона звучала радость первооткрывателя. – The smokestack phenomenon. Феномен дымовой трубы. Дымное облако… Никогда не был на море? Но японские кадры видел? Грибовидное облако Нагой? Медуза, облачный гриб. Сам выбирай, какое сравнение тебе нравится больше. Отеки твоей сетчатки, пятна в твоих глазах одинаково похожи на то и другое. Форма медузы или гриба – типичный признак.
– Признак чего? Что у меня с глазами? Какая это болезнь? – Беринг невольно выпрямился, а санитар уже не стал возвращать его в скрюченное положение, убрал линзы, встал и выключил лампу. Действие анестетика мало-помалу ослабевало, туманная пелена редела, но лицо Моррисона пока что виделось Берингу светлым овалом с темными пятнами рта и глаз.
– Хочешь знать, что у тебя за болезнь? – сказало расплывчатое лицо. – И спрашиваешь меня? А спрашивать-то надо себя, мой мальчик. На что глядит такой, как ты? Что нейдет у такого, как ты, из головы? Я видел подобные пятна в глазах у пехотинцев и снайперов, у людей, которые малость свихнулись в своих противотанковых рвах либо неделями лежали в засаде за вражескими позициями и перекрестье прицела мерещилось им уже и в бритвенном зеркальце, на собственной физиономии, понимаешь?
Страх, ненависть, железная бдительность – вот что проедает этим людям дырку в глазу, дырки в сетчатке, негерметичные участки, проницаемые точки, сквозь которые просачивается тканевая жидкость и, скапливаясь между оболочками глазного яблока, образует подвижные грибовидные облачка, дырки во взгляде, называй как хочешь, мутные пятна, постепенно сливающиеся и затемняющие обзор.
Но ты-то? Ты-то на что таращишься? Ты ведь не солдат-окопник и не снайпер-одиночка. А? У себя на верхотуре, в Мооре, вы же разве только свеклой да камнями пуляете. На свеклу, что ли, таращишься? Или врага держишь на прицеле рогатки? С невесты глаз не сводишь? Не сходи с ума. Короче, что бы там ни было, бросай ты это дело. Гляди куда-нибудь еще.