Нелегко мне было нажать кнопку звонка у своей квартиры. Мне отворила Люся.
-- Вот и отлично, что рано вернулся. Ты знаешь у Бори в животике страшные рези, так что я даже думала посылать за доктором. Это значит -- или мамка опять тайком чего-нибудь объелась, или жара так действует. А что будет летом, я даже боюсь подумать...
Люся посмотрела на меня и почти вскрикнула:
-- Ай, как ты загорел!..
Я снял фуражку и подошел к зеркалу, в нем отразилось как будто чужое красное, усталое лицо, с темными, от пыли, веками. До обеда я мыкался по кабинету и думал, сказать или не сказать жене о том, что случилось. Все-таки не хватило духу... После обеда я хотел заснуть, но вошла Люся и попросила съездить за доктором. Я обрадовался, что можно уйти из дому хоть на полчаса. У Бори ровно ничего опасного не оказалось.
Вечером, когда он заснул, Люся попросила меня отправиться вместе с ней за покупками в бакалейную лавку и в аптечный склад. Я думал о Тане, носил пакеты и отвечал невпопад. За вечерним чаем я сказал Люсе, что страшно устал и лягу спать раньше. Очень хотелось остаться одному и как можно скорее.
Спал я в эту ночь, как застреленный, а когда проснулся, то мне казалось, будто все пережитое утром произошло уже давно, а, может быть даже пригрезилось. Но так казалось только несколько минут, а потом на меня вдруг напал ужас. Именно напал... И я не знал, как с ним бороться. Дня три я так мучился, пока не увидел опять Таню. Встретились мы совсем спокойно и поздоровались чересчур вежливо.
Как, военный, я решил, для того, чтобы победить своего врага, прежде всего хорошо его узнать, и старался изучит характер и душу Тани. Она была со мной приветлива, но от разговоров на серьезные темы упрямо уклонялась. Тогда я решил понаблюдать, как она будет держаться с другими мужчинами и предложил ей познакомиться с двумя молоденькими мичманами, о которых она сама сказала, что они симпатичные.
Но Таня замотала головой и ответила:
-- Не желаю я слушать всяких объяснений и предложений, без которых не обойдется. Мне все это еще и зимой надоело. В Крым я приехала с целью отдохнуть от глупых слов, с вами я отдыхаю и больше никого мне не нужно.
От ее слов: "и больше никого мне не нужно", я чуть не упал. О том, что будет впереди, не хотелось думать. Но я чувствовал и знал наверное, что я ей дорог и что я был первым прикоснувшимся к ее телу. Я крепко держал свое слово и ни разу не заикнулся ей об этом. У них я бывал часто, но вдвоем мы оставались редко и очень ненадолго. Выходило так, что мешала мамаша, но, конечно, это устраивала сама Таня.
Дома с Люсей я был особенно нежен и внимателен, и часто сам укачивал Борю. Она была все время спокойна, хлопотала по хозяйству, возилась с денежными счетами, а когда вечером приходила ко мне, то отдавалась тоже как-то деловито, наскоро, с жаром, который сию секунду и улетал. Впрочем это случалось очень редко.
Меня тянуло к Тане, как пьяницу в кабак. Я видел ее почти каждый день, но очень ненадолго и потом спешил домой, а сам чуть не плакал.
Две мысли меня давили: первая -- что Люся рано или поздно узнает... и вторая -- что через три недели мы начинаем кампанию и уходим в крейсерство к берегам Кавказа.
Когда я был с Таней мои мозги давила тоска от сознания, что я с ней последние дни. А когда я оставался один, то рассудок радовался, что скоро всему конец и я, может быть, опять стану таким же, как и был, чистым.
Время не шло, а бежало. Я сказал Тане о том, что через неделю мы расстаемся; она чуть изменилась в лице и ответила:
-- Ну, что ж? Значит, так нужно. Мы тоже скоро уедем домой, -- в Крыму становится невыносимо жарко.
Я заметил, что спокойный тон ее голоса был искусственным, и огромная радость хлынула в мою голову. В эти дни не было средних ощущений: я или замирал от счастья, или мне хотелось застрелиться от глубокой уверенности, что я не увижу Таню больше такою, какая она теперь.
Пятого мая ночью мы должны были сняться с якоря. В одиннадцать часов вечера с пристани отходила последняя шлюпка на судно. День пролетел замечательно быстро. Утром я был на корабле, получил морское довольствие и привез деньги Люсе. Она им очень обрадовалась. Расставались мы всего на месяц -- не больше. Горевать ей было не о чем. Люся любила нашего сына больше всего на свете, но ее угнетала мысль о возможности новой беременности, особенно с тех пор, как она оставила кормить...
В этот день дома я не обедал, а только позавтракал. Люся долго молча смотрела, как я ем, и вдруг сказала:
-- Я очень довольна, что ты уходишь в плавание. За последнее время ты страшно похудел и глаза у тебя стали нехорошие, -- какие-то невнимательные. Это весна на тебя так действует...