Люся ничего не знала, но она любила меня и особое, никогда не обманывающее женщин, чутье ей подсказывало, что мне полезно будет уехать.
-- Может быть... -- ответил я машинально и подумал: -- "А вдруг я не застану ее дома?.." -- Кровь застучала в моих висках. Я не доел котлеты, взял фуражку и сказал, что пойду в экипаж. На улице я взял извозчика и поехал к Тане.
VII.
Старуха сидела в первой комнате и что-то шила. Как и всегда она поздоровалась со мной очень приветливо и с беспокойством произнесла:
-- А у Танюши сегодня голова болит.
-- Ну, а я пришел попрощаться...
-- Идите сюда, -- окликнула меня Таня.
Как и в тот памятный день, шторы в ее комнате были спущены. Таня лежала на постели в легком батистовом капоте.
Я поцеловал ей руку и по обыкновению заходил взад и вперед.
-- Не мотайтесь, пожалуйста -- у меня от ваших шагов в голове звенит, сядьте -- сказала Таня и указала мне глазами на стул.
Я сел и молчал. Когда мы были вместе, ее воля делалась моей волей. Она была первой и последней женщиной, повиноваться которой мне доставляло острое наслаждение.
-- Мамаша, вы мне купили жидкого ментолу? -- спросила Таня.
-- Нет.
-- Ну, так, пожалуйста, сейчас же купите... и купите еще самых лучших константинопольских черешен.
-- Сейчас, сейчас пойду, -- торопливо ответила старуха и засуетилась.
Раньше я всегда называл Таню по имени и отчеству -- Татьяна Сергеевна. Теперь, когда мы остались одни, я взял ее руку и едва выговорил:
-- Таня, сегодня мы уходим в плаванье...
-- Знаю, -- ответила она и не отняла руки. Личико у нее было грустное, озабоченное.
-- Таня, через месяц или полтора эскадра опять придет сюда, мы опять станем на рейде, я буду съезжать на берег...
-- Через неделю мы уедем... -- ответила она тихо.
-- Но ведь, если бы вы захотели, то могли бы и остаться.
-- Я не хочу этого... -- так же тихо сказала она и опустила свои длинные, великолепные ресницы.
Я не возражал. Кто-то настойчивый, тоскующий сидел у меня в груди и без конца шептал: "Пользуйся случаем, бери, целуй ее, жизнь человеческая ужасно коротка и такую девушку, как Таня, ты никогда больше по встретишь"...
Я молча нагнулся и расстегнул воротник Таниного капота, дальше он сам раскрылся. Я обнажил ее белоснежное плечо и целовал его нежно и долго: потом положил голову на ее грудь и не двигался. Таня дышала ровно, только сердечко стучало у нее чересчур отчетливо. Вдруг она с усилием приподнялась и все тем же голосом, которого я никогда не забуду, произнесла:
-- Не нужно больше, пожалуйста, не нужно...
Я встрепенулся, посмотрел в ее слегка затуманившиеся глаза, обнял ее за шею и прижался своими губами к ее губам.
На секунду я оторвался и выговорил:
-- Прощай, мое золотко!..
Она ничего не ответила, но я почувствовал, как длинные, тонкие пальцы ее руки нежно провели по моим волосам. Прошла еще одна минута.
Вдруг Таня сильным, но не грубым движением, освободила свою головку, быстро вскочила и подбежала к зеркалу. Несколькими движениями она застегнула капот, распустила волосы и начала причесываться все еще дрожавшими, полуобнаженными руками.
Я видел ее в зеркале, но не двигался. Особым инстинктом Таня поняла, что все, что могло произойти дальше, только осквернило бы радость, которую мы пережили. Я это и сам чувствовал и не стремился к большему.
Будучи студентом и юнкером я принадлежал многим женщинам и в России, и в Бресте, и в Марсели, и в Лиссабоне... Но по сравнению с тем, что дала мне Таня, это были пустяки и мерзость. Не переживал я никогда таких моментов и с Люсей, которая принадлежала мне с головы до ног. Почему это? -- я не мог понять...
Таня быстро сделала себе высокую прическу, вышла в первую комнату и сейчас же меня позвала:
-- Идите сюда.
Я вошел.
-- Садитесь, курите... Говорить об этом ничего не нужно...
Я и сам понимал, что не нужно; выпил воды и сел. Таня подошла к окну, прислонилась лбом к стеклу и глядела на улицу. От первого дня нашего знакомства и до этого момента ни я, ни она ни одного раза не произнесли слово "люблю". Уважать друг друга нам тоже не было за что...
Таня вдруг обернулась, посмотрела мне прямо в глаза и коротко сказала:
-- Когда вернется мамаша, вы сейчас же попрощаетесь и уйдете.
-- Хорошо, -- так же коротко ответил я и спросил:
-- Можно будет вам писать?
-- Нет. Впрочем, как хотите... Я все равно отвечать не стану.
Мы опять замолчали. Часы на письменном столике звонко чикали. Я посмотрел на них и удивился: с тех пор, как я был здесь, прошло полтора часа, а мне казалось, что не больше десяти минут. Становилось тяжело. Таня снова повернулась ко мне. Личико у нее было скорбное и серьезное. Я больше никогда не видал у нее такого выражения.