Это случилось за три недели до Рождественских праздников. Никто не знал, что вина была моя. И с женой мы об этом не говорили. Я целую неделю сидел возле ее кровати, читал вслух газеты, рассказывал о служебных делах. И в это время думал о Тане, но твердо решил ее не видеть.
Через десять дней Люся уже встала и мы вместе начали готовить для Бори елку.
На душе было тихо, но тяжело. Вероятно, я был похож на человека, у которого ужасно болит зуб, и вот, вся воля этого человека направлена на то, чтобы о его страданиях никто из окружающих не мог заподозрить.
Ужасное состояние...
Я не позволял себе лентяйничать. К службе стал относится так внимательно, как ни один из офицеров нашего экипажа.
Теперь я и Люся были особенно внимательны друг к другу, но в этом внимании сквозило больше взаимной порядочности, чем теплоты. Большинство наших знакомых продолжало считать нас идеально счастливыми супругами. После Нового года я не сомневался, что уже совсем победил свое горе.
-- Кончено! -- думал я. -- Слава Богу, все кончено. Воля и рассудок взяли верх над стихией.
В город приехала очень хорошая драматическая труппа и мы с Люсей часто посещали театр.
Однажды шла "Нора" Ибсена. В ложе я увидел Таню и показал ее жене, но сам туда не пошел и даже не поклонился. Люся спокойно посмотрела на нее в бинокль и потом сказала:
-- Я несколько раз встречала эту девицу в городе и всегда думала, что это именно она...
Тихо и спокойно вернулись мы в свою квартирку.
Этот день был днем моего торжества. Но только день, потому что ночью мне приснилась Таня. Она прижималась к моему телу и ласково шептала: "И больше никого мне не нужно"...
Потом двое суток невыносимая, предсмертная тоска не выходила из моего сердца. Я очень боялся, как бы не встретить Таню на улице...
X.
Двадцать девятого января я шел на службу. Навстречу мне бежал мальчишка-газетчик, размахивал пачкой телеграмм и громко повторял слово "броненосцы".
Я купил одну из них и прочел, что японцы взорвали три наших лучших корабля. В ушах зазвенело, как будто я сам услышал гром этих взрывов. Я понял, что война уже есть, что, так или иначе, я непременно приму в ней участие и... что, пожалуй, никогда больше не увижу Таню. Понял я также, как сильно еще люблю ее и что, озлобленная за мое прошлое счастье, судьба дала мне только передохнуть, а теперь опять... начинается... В экипаже были разговоры только о войне, дома тоже.
Люся, против моего ожидания, казалось очень встревоженной, это значило, что событие ее не тронуло глубоко.
На следующий день я, уже ничего не говоря ни жене, ни своей совести, пошел к Тане.
Старухе нездоровилось и она лежала во второй комнате. Таня в легком пеньюаре кончала перед зеркалом прическу.
Увидев меня, она только сказала:
-- Не могу подать руки. Занята. Сейчас кончу...
Она даже не спросила, отчего я так долго не был. Я сел и молча наблюдал за движениями ее гибкого, все еще великолепного тела. Рукава пеньюара закатывались выше локтей, и это мучило.
Потом стало легче. Было тихо. В соседнем номере играли на рояле. Таня продолжала возиться с прической. Личико у нее было недовольное. Женщины всегда бывают недовольны, если кто-нибудь видит их желания. А я видел, что она хочет создать себе внешность живой девушки, но в сердце у нее только: иней, тишина и холод...
Просидел я так минут десять, а передумал очень много. Знал я, что еще очень тяжко мне придется, а когда я уеду, Таня будет мучить других. Будет представляться красивой, элегантной девицей, жаждущей любить, быть счастливой самой и сделать счастливым другого.
Таня помочила слюной палец и примазала последнюю завитушку на лбу потом села и спросила с тем же равнодушным видом:
-- Ну, что нового?
-- В моей личной жизни все старое. Но я собираюсь проситься на Восток и тогда будет новое...
-- Как я за вас рада... Ну, мне нужно идти.
-- Я вас провожу.
-- Нет, я в другую сторону и на извозчике.
Когда она оделась, я, задыхаясь, сказал:
Таня, послушайте, а вам прошлого не жаль?
-- Я не понимаю, о чем вы говорите...
Все во мне задрожало и мне вдруг захотелось ее ударить больно, больно... Едва удержался.
С лестницы мы сошли молча.
-- До свидания, -- сказала Таня, и, не кивнув головой, села на извозчичий фаэтон.
По дороге домой я... я уже не сердился на Таню. Я видел ее будущее. Скверное будущее... Пожелтеет, подурнеет, перебои сердца начнутся... Зеркало будет ей говорить, что она уже не та, а она не захочет ему верить. Все поклонники разбегутся, скучно ей станет. У кого тело стареет, у того глубина души остается, а у кого души не было, у того ничего не может остаться. Одна пудра останется...