Жалко мне было Таню. Казалось, что вот она тонет, я бросаю ей спасательный круг, который купил дорогой ценой а она не хочет взять его в руки... Тяжко было мне смотреть на ее времяпрепровождение, то она перхоть из головы вычесывает, то глицериновым молоком руки натирает и больше ничего, совсем ничего...
Жаль мне было и тех дураков, которые искали в Тане чувства. Они мне казались похожими на птиц, принявших нарисованные художником Фидием плоды за настоящие, но когда птицы захотели их клюнуть, то оказалось, что вместо плодов, там один холст и скверно пахнущие краски.
Глаза, личико, руки Тани им говорили, что эта прелестная женщина, созданная только для любви, но сама она любить никого не может и не умеет по тем же причинам, по которым ни одна кошка не умеет читать.
И вот нужно было сознаться, что, в числе этих дураков, первым был и ... до сих пор пребываю в этом звании... И все-таки мне было ее жаль. Я знал, что судьба рано или поздно страшно отомстить ей за мои страдания и за страдания других таких же господ...
Я начал хлопотать, чтобы меня назначили на Восток. Хотелось умереть. Я рассуждал так: "Жене я радостей дать не могу; если меня убьют, то пенсию ей назначат довольно сносную, и Люся без меня воспитает Борю не хуже. Жить же и видеть, как опускается на дно Таня, невыносимо тяжело. Если она уедет, я поеду за ней".
Словом бессрочная каторга...
А на войне (я никак не мог себе представить, что эта война будет такою) целый ряд сильных впечатлений потушит мою ненасытную жажду к Тане. Если утону или убьют -- каторге конец...
Я не скрыл от жены, что был у Тани.
Я всегда ненавидел ложь, и для меня всегда, чисто органически, очень тяжело было не только солгать близкому человеку, которого я уважаю, но даже скрыть от него правду, конечно, кроме мелочей, могущих оскорбить слух. А Люсю я так же уважаю, как искренно-верующий мулла -- Магомета...
Но уважение это одно, а стихийная любовь это совсем другое, -- рассудок здесь мало значит.
Люся, по-видимому, не огорчилась, она только сделалась еще холоднее, хотя и старалась казаться приветливой.
Когда она узнала, что я уже назначен на Восток, то чуть побледнела, но совершенно спокойно ответила:
-- Ты сам просил об этом. Сомневаюсь, чтобы тебя влекло туда желание сражаться. Делай, как знаешь. Если тебе будет легче -поезжай...
Сердце у меня сжалось. Почему-то хотелось, чтобы она заплакала или выбранила меня. Ну, да что об этом говорить! Конечно, я понимал, что сел между двух стульев, падаю, и уже ничто и никто не в силах меня поднять...
XI.
Теперь расскажу, как я с Таней прощался в день отъезда.
Я очень боялся не застать ее дома, а еще больше мне не хотелось встретить у нее кого-нибудь из поклонников. Поэтому я решил пойти туда очень рано -- в одиннадцать часов утра.
Позвонил. После длинной паузы -- быстрые шаги в туфлях и вопрос:
-- Кто там?
-- Я.
-- Мамы нет дома, она ушла в город.
Но я пришел не к маме, а именно к вам -- и в последний раз. Я сегодня еду на Дальний Восток.
-- Ммм... Я еще не поднялась с постели.
-- То есть, как же это, если вы стоите у дверей?
-- Но я еще совсем не одета... Вот что, я отопру и уйду в спальню, а вы обождите меня в большой комнате.
-- Хорошо, -- ответил я хриплым голосом. От одной мысли, что меня и Таню, полуобнаженную, все еще прекрасную, разделяет только одна дверь, мне стало трудно дышать.
Ключ щелкнул. Я услыхал, как Таня пробежала и, стараясь владеть собою, вошел в первую комнату.
-- Я не долго... -- прозвенел довольно приветливо голос Тани.
-- Хорошо, хорошо...
-- Я позвоню горничную, она мне поможет...
-- Мне кажется, что вы позовете ее не только для услуг, а скорее на всякий случай... -- сказал я.
-- Вам всегда кажется... Я никого не боюсь, а тем более вас, -- ответила Таня уже другим, холодным тоном, который всегда меня так мучил.
Не снимая кортика, я сел в кресло и закурил папиросу.
"За то, что я произнес вслух настоящую причину вызова горничной. Таня сейчас захочет мне отомстить" -- подумал я. "Но как она это сделает?"
И вдруг мне стало до слез тяжело и досадно на самого себя, зачем я, почти умышленно, испортил последний разговор с Таней. Впрочем, я сейчас же утешился при мысли, что с ней мне все равно терять уж нечего.
В комнате был порядок, только на одном из мягких кресел лежала голубая ночная кофточка.
Я взял ее и приложил тончайший батист к своей щеке. Повеяло нежными духами; кажется, царским вереском и тем неуловимым запахом девичьего тела, который способен одурманить самого нравственного человека, если он из живого существа еще не обратился в машину... Я чувствовал, что несколько минут назад эта материя прикасалась к обнаженной груди и плечам Тани.