Охотин машинально поправил воротничок и тряхнул головою.
-- Вы у нас известный филозоф, -- неодобрительно прогудел Хлебников.
-- Никогда я философом не был и всякой философии терпеть не могу, потому что люблю все самое обыкновенное и чисто земное...
-- Значит, следует выпить водки, -- добавил Стельчинский и налил две больших рюмки. Охотин выпил не спеша, немного оставил на дне и не закусил.
-- Еще? -- спросил Стельчинский.
-- Можно.
Снова чокнулись и выпили.
Оба прапорщика очень любили Охотина и им казалось, что он и дядя Хлебников -- единственные "желтопогонники", которые не тычут им в нос своего общественного превосходства. Нравилось им также, что ни тот, ни другой никогда не старались овладеть вниманием их дам.
Проглотив несколько ложек супу, Охотин трясущеюся рукою снова потянулся к графину и налил себе водки. Потом выпили еще по одной с дядей Хлебниковым.
-- Вы, monsieur Охотин, сегодня, кажется, склонны к алкоголизму? -- сказала толстая дама и снисходительно улыбнулась.
-- Нет, это пустяки. Вернусь после войны домой и тогда совсем брошу пить, -- ответил Охотин, тряхнул головою и подумал: "ах, какая дура, ах какая дура"...
-- Конечно, пустяки, -- отозвался Хоменко и, желая быть дипломатичным и галантным, добавил:
-- Слушайте, господа, выпьем еще по одной за здоровье наших прекрасных дам.
-- Я не желаю, чтобы мое здоровье пили водкой, -- прощебетала тонкая барыня.
-- В таком случае, мы выпьем мадеры.
-- Мадеры можно...
II.
После обеда подали кофе и ликеры. Закурили сигары. В синем дыму тесной кают-компании дребезжащие голоса обеих барынь казались офицерам звонкими и молодыми. Толстая дама умильно посмотрела через лорнет на прапорщика Стельчинского и сказала:
-- Милый Петр Петрович, пожалуйста, спойте нам что-нибудь.
Стельчинский покраснел, и на виске у него ясно обозначилась синяя жилка.
-- Я могу, только, право, не знаю, что вам нравится,
-- Все, что хотите.
-- Да не ломайсь... -- пустил октавой Хлебников.
Стельчинский взял с дивана гитару, побренчал на одной струне, потом на другой, низко опустил голову и начал:
Ни слова, о, друг мой... ни вздоха...
Мы будем с тобой молчаливы...
Голос у него был высокий и мягкий. В каждом слове и в каждой ноте, кроме голоса, пела еще невидимая искренность человека, чувства которого совпали с настроением композитора. Этой искренности не могли повредить ни теснота помещения, ни табачный дым, ни выпитая водка. Аккомпанировал себе Стельчинский мастерски, и под его пальцами каждая струна тоже пела.
Ведь молча над камнем,
Над камнем могильным
Склоняются грустные ивы...
Продолжал он. Лица слушателей постепенно изменялись. Дамы прищурились и, видимо, наслаждались. Мужчины, как будто встревожились, и с их губ исчезло выражение послеобеденного животного довольства.
Охотин испуганно глядел в землю и ноздри его заметно шевелились. Так же испуганно смотрел стоявший у дверей вестовой матрос. И всем казалось, что это поет не прапорщик Стельчинский, а какой-то другой, необыкновенный человек, которого они раньше не знали.
И только, склонившись, читают,
Как я в твоем сердце усталом,
Что были дни ясного счастья,
Что этого счастья не стало...
Голос мягко изгибался, перешел в нежное pianissimo и неутешно закончил:
Что этого счастья не стало...
Стельчинский замолчал. Никто не сказал ни одного слова. Слышно было, как тяжело дышит Охотин. Звонко раздавались шаги ходивших на палубе матросов. Наконец, тонкая барыня несмело выговорила:
-- Петр Петрович, пожалуйста, пожалуйста, спойте еще что-нибудь...
И глаза у нее вдруг стали добрыми и красивыми.
Стельчинский вздохнул.
-- Видите ли, я не отказываюсь, но спеть два таких романса подряд, -- мне тяжело. Лучше мы с Хоменкой изобразим какой-нибудь дуэт...
Все присутствовавшие чувствовали, что его уже не нужно упрашивать, что теперь он и сам не может не петь и знает, какая вещь выйдет у него лучше. Хлебников, который слышал его голос чаще других, теперь видел, что прапорщик взволнован своим искусством и сказал слово "изобразим" вместо "споем" только затем, чтобы не показать этого волнения. Стельчинский посмотрел на Хоменка и коротко произнес:
-- Споем "Ночи безумные".
Хоменко молча встал с дивана, заложил руки за спину и облокотился о стенку. Охотин поднял голову и ни с того, ни с сего пробормотал: