Дверь из коридора скрипнула я через первую комнату быстро прошла в спальню пожилая горничная. Вероятно она даже и не заметила меня. Все-таки я ужасно взволновался, будто пойманный вор, и, сам не знаю почему, тщательно сложил и спрятал кофточку у себя на груди. Через не совсем притворенную дверь, мне было видно зеркало и всю фигуру Тани.
Мне думалось, что какой-то неведомой силе известно, что я вижу Таню в последний раз и что именно поэтому она пожалела меня и устроила так, что горничная не притворила двери, а главное внушила Тане мысль оставить ее непритворенной.
Не знаю, переживал ли ты когда-нибудь такие полчаса? Это ужас, что такое!..
Прекрасное, удивительное, полуобнаженное тело, которое ты когда-то целовал все, -- с ног до головы, -- движется от тебя в нескольких шагах, но прикоснуться к нему ты не можешь. Хотела ли Таня меня мучить, или хотела в последний раз побаловать, -- только она возилась слишком долго и делала такие движения, что я видел слишком много... Во всяком случае, спасибо ей, вечное, за эти моменты, хотя тогда у меня чуть не пошла горлом кровь...
Таня вышла ко мне свежая, шумящая легким пеньюаром, с высокой прежней прической, которую я так любил, но с холодными, равнодушными, как у жандарма, глазами и не разу не улыбнулась.
-- Хотите кофе? -- спросила она.
-- Нет, но если вы будете пить, то могу...
Я почему-то засмеялся, но сейчас же опустил голову и больше не находил слов.
Таня на минутку вышла в коридор, -- вероятно, сказала, чтобы дали кофе, -- вернулась и опять села в кресло...
-- Когда едете?
-- Сегодня...
-- Должно быть, это будет очень интересное путешествие. Как я вам завидую!..
-- Право, не знаю...
Горничная принесла кофе и поставила его на маленьком столике. Таня сама подала мне стакан, но сделала это как-то особенно неприветливо. Глаза ее смотрели все так же холодно и жестоко. Я чувствовал, что, если бы я сейчас начал прощаться, Таня не стала бы меня удерживать. Впрочем, Тани уже не было, -- был только портрет дорогой покойницы, сделанный с большим мастерством, и я не мог заставить себя не смотреть на него в последний раз...
Сначала говорилось очень плохо, потом легче.
-- Вы знаете, почему я туда еду? -- спросил я.
-- Нет, не знаю.
-- Чтобы не видеть вас.
-- Да... Значит, это будет вашим первым благоразумным поступком.
-- Скажите, Таня как вы думаете устроить свою дальнейшую жизнь?
-- Ничего я не думаю...
-- Но ведь, рано или поздно, вам придется выйти замуж.
-- Вряд ли.
-- Почему?
-- Я не умею быть ни рабой, ни любовницей, ни товарищем... Затем дети, -- я не люблю их... Я сама по себе. Если я позволяю иногда многое с мужчинами то исключительно затем, чтобы посмотреть, как они себя в это время ведут... Могу сказать, все на один лад и очень смешно. Затем я не выношу ревности. Говорят, что у меня прекрасное тело, -- это правда, но к нему я бы могла позволить прикоснуться только тому, кто действительно поразил бы мой ум и сердце -- таких не находится... Вообще я слишком требовательна, а разговор этот слишком скучен, а потому лучше прекратим его...
Нотки искренности, которые я услыхал в словах Тани, взволновали меня.
-- Хорошо, прекратим; только ответьте мне еще на один вопрос и так же откровенно. Таня вы любили меня когда-нибудь?
Она покраснела, но так же спокойно ответила:
-- Может быть, но если и да, то всего несколько дней. Вероятно, вас одного... Теперь уже не люблю никого и буду делать только то, что мне приятно. А затем объявляю, что на все ваши вопросы об этом не отвечу ни одного слова. Вообще я не люблю ничего сладкого и липкого... Говорите о чем-нибудь другом.
-- Хорошо, я не задам вам больше ни одного вопроса, но позвольте же и мне высказаться. Я коротко. Я чувствовал себя счастливым с вами только несколько часов, но эти часы мне дороже всей моей прошедшей, настоящей и будущей жизни...
Я замолчал и почувствовал, что у меня выступают слезы. Таня тоже это заметила и коротко сказала:
-- Выпейте воды. А затем, я сейчас ухожу, мне нужно купить билет в театр...
Она снова позвонила горничную и стала надевать шляпу. Локти у нее чуть дрожали. На улице я спросил
-- Мне можно с вами?
-- Нет...
Настаивать я не умел, умолять не хотел.
Я прижался губами к холодной коже ее перчатки...
Дома время тянулось невыносимо. Ясно чувствовалось, как я и жена хотим заставить себя быть нежными, приветливыми, но, вместо искренности, выходит комедия...
Оставшись один у себя в кабинете, я вынул кофточку Тани и целовал ее. У меня слегка закружилась голова. Затем я сложил ее, завернул в чистый платок и снова положил ее к себе на грудь.