Вошла Люся. Я быстро вынул руку из-под сюртука, -- она это заметила, но ничего не спросила, а только сказала:
-- Иди пить чай.
В столовой было тихо. Мурлыкал потухающий самовар. Я взял на колени Борю, гладил его по голове и смотрел на жену. Ее глаза не выражали страдания, -- они глядели в одну точку. Я ничего ей не сказал, но был уверен, что Люся чувствовала, где я сегодня был и также чувствовала, что это свиданье не дало мне ничего, кроме тоски... Боря соскочил с моих колен и побежал в детскую. Он еще не понимал, куда и зачем я еду.
Молчание стало невыносимым.
-- Все уложено? -- спросил я.
-- Все. Только после чая надень тужурку, ведь ты не поедешь в сюртуке?
-- Нет, -- ответил я и добавил, -- тяжело мне сегодня!..
-- Новые впечатления тебя развлекут. Ведь ты рад, что едешь?
-- Рад. Дам тебе отдохнуть от моей особы и сам отдохну от себя. Хотелось бы мне быть другим, но это не в моей воле...
-- Я понимаю...
В восемь часов вечера я расцеловал Борю, и мы с женой поехали на вокзал. Старались шутить, но шутки выходили неостроумными.
После второго звонка мы крепко поцеловались, но как будто по чьему-то приказанию. Хохлы говорят о таких поцелуях: "як мертвого в лоб"...
В вагоне мне все время, действительно, было легко. А здесь! Не дай Бог! Ведь это же невыносимо: чувствовать себя интеллигентным человеком, а не скотом, и в то же время сознавать, что единственная радость для тебя заключается в женщине, чужой и холодной. Строить все свои перспективы на единственной мысли: "увижу ее еще раз, или не увижу?"
Теперь я немного понял свою жену. Знаешь, почему она не презирает меня? Потому что я для нее то же, что для меня Таня. Ей самой видно, какой это ужас, если любишь только одного и не принадлежащего тебе душевно, а все остальное на свете -- на втором плане. У докторов это, кажется, называется "monomania".
Охотин замолчал, поднял голову и попробовал улыбнуться.
Стельчинский с любопытством и жалостью глядел на него широко раскрытыми глазами, как смотрят на улице на человека, которого только что переехал трамвай. В каюте было накурено и душно от парового отопления.
Охотин встал с койки и зашатался.
-- Ногу отсидел, -- сказал он и снова хотел улыбнуться, но вместо улыбки вышла гримаса. Потом он прихрамывая подошел к зеркальцу, увидал свою всклокоченную голову, вынул из кармана гребенку достал причесываться.
-- Все пройдет, все обойдется, -- сказал, наконец, Стельчинский.
-- На том свете, -- ответил Охотин. -- Однако, пора и на квартиру, а то мой вестовой спит, как зарезанный, и легко можно не достучаться и до самого утра. Да, брат... А все вы ужасно плохие психологи. Я чувствовал, как каждый из вас думал: "Напился человек пьяным, ушел в каюту и заснул". А дело обстоит совсем иначе. В эту ночь я видел Таню, видел ее такою, какою она была, но уже быть не может... Проснулся в два часа и больше не мог закрыть глаз... И днем не в силах был лечь. Оттого я сегодня и задремал у тебя в каюте...
Охотин вдруг покраснел, засунул руку за борт сюртука и с полминуты возился и пыхтел, поправляя сорочку, затем снял с вешалки пальто и начал его надевать.
-- Обожди, я тебе помогу, -- сказал Стельчинский.
-- Ну, помоги.
Охотин застегнулся на все пуговицы.
-- Прощай! Спасибо, голубчик... Все-таки легче стало, когда рассказал тебе про свою беду...
-- Года через два ты о ней и забудешь...
-- В том-то и дело, что не забуду!.. Можно себя заставит не делать чего-нибудь, не говорить о чем-нибудь, но нельзя заставить себя не думать, и не желать... В этом -- весь ужас... Ну, прощай, брат!..
Молча вышли на палубу. Трап осветился электрическими лампочками, и внизу стало еще чернее. Дул и свистел по вантам норд-ост. Стельчинский был в одной тужурке. Он заложил руки в карманы брюк, дрожал и весь согнулся. Стоявший рядом вахтенный матрос, в длинном тулупе и в заиндевевшей оленьей шапке, казался великаном.
Лицо Охотина было спокойно, только глаза сильно блестели. Он еще раз кивнул головою, подвинул фуражку и, придерживаясь за поручни трапа, начал опускаться в темноту, в которой сейчас и потерялся.
Когда Охотин шел по льду, то ему казалось, что на свете нет и никогда не было -- ни его жены Люси, ни сына Бори, ни Тани, а есть только непроглядная ночь, иней, тишина и холод.
----------------------------------------------------
Источник текста: "Повести и рассказы". Том 3. 1908 г.
Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.