-- Да... Музыка вещь ужасная, ужасная, ужасная...
Все посмотрели на него с недоумением. Хлебников раскрыл рот и хотел что-то сказать, но в это время баритон с низкой ноты, а тенор с высокой начали:
Но-чи-безум-ные, но-чи бессо-нные...
Голоса на секунду сошлись, обнялись и, достигнув огромной, но не одинаковой силы, опять поплыли в разные стороны. Хоменко пел спокойно и очень уверенно, но было слышно, что это уверенность не художника, а только человека, отлично разучившего свою партию. Голос Стельчинского делал впечатление, не одной точностью исполнения мелодии. Слышалось в нем что-то свое собственное, для всех новое и необыкновенно сердечное. Было понятно, что Хоменке не все равно, слушает ли его кто или нет, а Стельчинскому это безразлично. Особенно красиво вышел куплет:
Пусть даже время рукой беспощадною
Мне указало, что было в вас ложного...
На полсекунды голоса опять стихли и потом, будто прижавшись друг к другу, пошли к концу:
Все же лечу я к вам памятью жадною,
В прошлом ответа ищу невозможного
Ночи безумные, ночи бессонные!..
Стельчинский медленно положил гитару. Хоменко опять сел на диван. Зрачки Охотина были широко раскрыты. Хлебников вздохнул и пробасил:
-- Вестовые, дайте сельтерской.
Матрос оторвался от двери и побежал в буфет. Другой вестовой (никто не заметил, когда он вошел), осторожно нагибаясь, через спины офицеров, начал убирать со стола лишнюю посуду. Толстая дама долго смотрела на Стельчинского через лорнет, потом вздохнула и сказала:
-- Вы, Петр Петрович, настоящий, большой артист.
-- Да, вроде как Собинов, -- отозвался один из армейских офицеров и добавил, -- хотя я его слышал только в граммофоне, -- и громко засмеялся, но никто другой не улыбнулся.
Охотин все еще не двигался и смотрел в одну точку. Казалось, что он видит перед собою что-то страшное, сверхъестественное, совсем непонятное для других. Наконец, он встал, с жадностью выпил сельтерской воды и, немного пошатываясь, как человек, у которого вдруг закружилась голова, ушел в каюту Стельчинского.
-- Отправился спать, -- сказал Хлебников, и по тону его голоса было слышно, что и самому ему хочется полежать.
Стельчинскому не сиделось. Дамы продолжали его хвалить, а он отвечал невпопад и принужденно. Когда его опять начали просить спеть, Стельчинский замотал головою и ответил:
-- Уже прошло настроение и ничего хорошего не выйдет.
Он встал, взял гитару и понес ее в свою каюту.
Охотин лежал, уткнувшись лицом в подушку. Плечи его потихоньку вздрагивали.
-- Вы не спите? -- спросил Стельчинский.
Лейтенант не поднял головы и, должно быть, не слыхал вопроса. Его плечи опять передернулись. Стельчинский редко видел, как плачут офицеры. Ему вдруг стало жарко и по всему телу как будто пробежал электрический ток. Он положил гитару на столик и не знал, что нужно делать. Несколько лет назад, когда умерла его мать, он видел, как лежал в такой же самой позе и так же вздрагивал отец и теперь подумал, что с Охотиным случилось что-нибудь страшное и непоправимое. Он осторожно провел рукой лейтенанта по спине и окликнул:
-- Николай Федорович, что с вами?
Охотин поднялся и сел на койке. Все его лицо было в красных пятнах, глаза припухли и жмурились на свет, как у больного. Он высморкался в мокрый платок и с досадой сказал:
-- Притворите дверь, как следует.
Стельчинский одним движением дернул к себе медное кольцо двери, сел возле Охотина и опять спросил:
-- Николай Федорович, что с вами?
-- Да ничего особенного. Немножко нервы устали, а в общем мне очень стыдно. Со мной этого уже давно не случалось и теперь я сам себе отвратителен.
Он замолчал и опять высморкался. От мокрой подушки и от носового платка потянуло чем-то теплым и кислым. И весь воздух в каюте был дымный, спертый, пропитанный запахом стоящих в углу смазных сапог прапорщика.
III.
-- Принести вам воды? -- спросил Стельчинский.
-- Нет, нет не нужно, -- испугано пробормотал Охотин.
Лейтенант махнул рукой и снова лег на койку потом улыбнулся и прошептал:
-- Ты, Петя, хороший человек...
Стельчинский не удивился, что лейтенант вдруг перешел на "ты", -- в пьяных компаниях это случалось часто. Он только отрицательно покачал головой и так же тихо и задумчиво ответил:
-- Нет, я плохой человек, я мерзавец...
-- Но сравнению со мной ты ангел, -- настойчиво выговорил Охотин. -- Я вижу тебя, не то в четвертый, не то в пятый раз в жизни, а как будто знаком с тобой уже давно... Если ты и делаешь что-нибудь худое, так только то, что поешь с огромным чувством. Дай папироску...