Помолчали. Охотин несколько раз с наслаждением затянулся и опять заговорил полушепотом:
-- Твоя музыка, брат, страшная... Ты почти художник. Я говорю почти, потому что не понимаю музыкантов, исполняющих чужое, да еще разученное. Настоящему музыканту можно сказать: сядь за рояль и сыграй мне о том, как ты сегодня был счастлив или несчастлив. И он скажет мелодией больше, чем словами, и каждый такт этой мелодии здесь же, под руками, у него и родится. Если бы я был музыкантом, я бы только так и мог играть. Вот эта вещь на слова Плещеева: "Ни слова, о, друг мой", она только и могла выйти из-под рук человека, который горьким опытом понял, что когда все потеряно, тогда уже говори не говори... ничего не спасешь и не вернешь, -- воистину как над могильным камнем. Да-а... Или этот апухтинский романс "Ночи безумные". Господи, какой он затасканный, но каждое его слово попадает прямо в сердце, потому что любовь -- это действительно безумие, хотя и сладкое. Кто живет одним рассудком и моралью, тот никогда не узнает, что такое настоящее, всю душу потрясающее наслаждение. Когда вы с Хоменкой удивительно проникновенно пели вот это место:
Пусть даже время рукой беспощадною
Мне указало, что было в вас ложного,
Все же стремлюсь я к вам памятью жадною...
-- тогда моя память стала действительно жадной. Дай спички...
Охотин долго раскуривал папиросу и, когда заговорил снова, голос его стал глуше.
-- Ты знаешь -- я женат. И жена Люся, и сын Боря у меня чудесные. Но... существовала такая семнадцатилетняя барышня Таня... Как мы познакомились -- это я тебе потом расскажу. Красавицей ее нельзя было назвать, много в ней чувствовалось животного, душа была исковерканная и в достаточной мере холодная, но тело у нее, когда-то, было гибкое, как у тигра, нежное, как атлас, и горячее, как морской песок в июльский день. Ради Бога, не подумай, что мы были с нею в связи. Нет. Но было несколько моментов, когда я мог целовать ее грудь, ноги руки. Воля у нее была сатанинская, и только благодаря этой воле я и не скатился в пропасть... Да. И вот, знаешь, я -- университетский человек, семьянин вполне удовлетворенный, как мужчина и, как меня называют дядя Хлебников "филозоф", ради Тани исковеркал всю свою жизнь, растерял по мелочам всю свою порядочность и потерял уважение самых дорогих мне людей. И... если бы теперь сам Господь Бог спросил меня, желаю ли я начать свою жизнь опять сначала и прожить ее точно так же... я бы ответил, что желаю. Я страшно мучился и физически, и морально, но готов мучиться еще, и в десять раз сильнее, только чтобы вернулись те моменты... Время указало мне как нельзя лучше, что в моих отношениях с Таней было ложного, может быть, даже все было ложное, а вот с памятью ничего не поделаешь. Каждый поцелуй, каждую ласку я помню, точно все это было не три года назад, а всего несколько часов... Я больше таких женщин не встречал, то есть встречал напоминавших ее, но в конце концов все они были похожи на Таню, по хохлацкому выражению, так же, "як чорне теля на жиночью плахту". И тянется эта беда без конца, -- иногда острее, иногда -- легче.
У Охотина вдруг опять показались на глазах слезы. Он сделал глоток и продолжал:
-- Сегодня я видел ее во сне, видел такою, какою она уже никогда не будет. Проснулся -- и больше не мог закрыть глаз. До утра все ходил по комнате и выкурил чуть не полсотни папирос... Но как отчетливо, как ясно видел! Ты понимаешь, что я, например, помню запах ее тела, тоненькие волосики на руке... Ведь это страшно... Устал я... Иди, брат Петя, в кают-компанию, а то неловко... Я свой, а там гости. Я подремлю немного. Потом еще расскажу. Тебя мне не стыдно. Человек, умеющий так петь, не может не понимать этих вещей. Иди, голубчик. Устал я страшно, -- точно меня бамбуковыми палками избили, и рассказываю не так как следует. Теперь уж она совсем другая стала. Потом расскажу толковее. Иди, Петя, оставь меня одного...
Охотин отвернулся к стене и замолчал.
Стельчинский вздохнул, захватил из коробки папирос и вернулся в кают-компанию.
-- Что вы там так долго его исповедовали? -- просила толстая дама.
-- Так. Ничего. Нездоровится ему немного...
-- Выпил лишнее, вот и нездоровится. Воли у вас всех очень мало, -- опять сказала дама и с укором покачала головой.
-- А у вас ее слишком много, -- сердито ответил Стельчинский, но сейчас же спохватился, покраснел и добавил: -- извините ради Бога, я, право, не знаю, как это у меня вырвалось...
От сознания своей невежливости прапорщик покраснел еще сильнее и ему казалось, что он обидел не только даму, но и ее мужа, который потребует от него неприятных объяснений. Но один из армейских капитанов только вздохнул и произнес:
-- Воля здесь ни при чем, и выпивка ни при чем. Мужчина устроен иначе, чем женщина, и жизнь его иная. Мы с тобой сколько времени вместе живем, а все-таки друг друга не всегда понимаем...