Всем стало неловко. Хлебников нахмурился и думал: "Эти прапоры, хоть их в десяти водах мой, все-таки невежами останутся". Тонкая дама покосилась на капитана и прощебетала:
-- А я, Никанор Иванович, с вами не согласна. По-моему, и мужчина, и женщина созданы совершенно одинаково...
-- Возможно, возможно, -- ответил капитан, -- все возможно...
-- Вы напрасно решили, что я на вас обиделась, -- сказала толстая дама Стельчинскому. -- Напротив, я люблю искренность, а кроме того вы сегодня доставили нам такое огромное удовольствие своим пением, что я ничего, кроме благодарности, не могу к вам чувствовать...
И она приятно улыбнулась.
"Слава Богу, слава Богу", думал Хлебников. Он очень боялся всяких серьезных разговоров, которые, как ему казалось, непременно кончаются спором или крупной ссорой. Ему хотелось, чтобы гости в его кают-компании всегда только наслаждались и веселились.
Подали чай. Хоменко попробовал рассказать несколько анекдотов, но они никому не понравились. Стельчинский упорно молчал. Чья-то невидимая огромная тоска проникла в кают-компанию и затуманила всех. Каждый думал свое. Зажглось электричество и никто этого не заметил. Вошел весь покрытый инеем, белый, как рождественский дед, боцман, вытянулся перед Хлебниковым и доложил, что до спуска флага осталось пятнадцать минут.
-- Хорошо. Скажи барабанщику, чтобы бил повестку. Ступай.
Хлебников надел кортик и, уже обращаясь к дамам, сказал:
-- Замечательно рано теперь темнеет, еще не зашло солнце, а уже читать нельзя.
-- Это оттого, что будет снег, -- ответил один из капитанов и стал надевать шашку.
Гости знали, что после спуска флага посторонним нельзя оставаться на "Агари" и стали собираться. Хоменко тоже оделся, сделал серьезное лицо и спросил Хлебникова:
-- Разрешите мне на берег до полуночи?
-- Пожалуйста.
Сходить по трапу казалось гостям страшнее, чем подыматься. Дамы нерешительно топтались по площадке. Хоменко пошел вперед и тогда за ним двинулись остальные. Через секунду их спины потерялись в сером холодном тумане. Хлебников вздохнул и сказал:
-- Петр Петрович, пожалуйста, поприсутствуйте при спуске флага, а то у меня голова болит, я полежу.
-- Есть.
Тяжко охнул с флагманского судна пушечный выстрел.
-- Флаг спустить! -- лениво скомандовал Стельчинский матросу, потом выслушал рапорт боцмана и пошел в каюту.
IV.
Охотин спал неспокойно. Он лежал на левом боку, иногда стонал и проводил рукой по лицу, точно отгонял мух. Стельчинский осторожно прошел мимо него к шифоньеру, достал табак и гильзы, сел и начал делать папиросы. Каждый шорох, каждый вздох спящего лейтенанта раздавался в его ушах особенно отчетливо, и ему стало жаль Охотина, как бывает жаль безнадежно-больного. Часы быстро чикали на стене, но казалось, что их стрелки почти не двигаются.
Стельчинскому вдруг захотелось оглянуться и, когда он повернул голову, то увидел, что Охотин уже сидит на койке, протирает глаза и виновато улыбается.
-- Ну, что? Подремал? -- спросил Стельчинский.
-- Да-а...
-- Хочешь сельтерской?
-- Лучше горячего чайку. А гости уже ушли?
-- Давно ушли. Хлебников спит...
-- Ну, и слава Богу. -- Охотин нагнулся всей фигурой вперед, кивнул головой, опять улыбнулся и сказал: -- Ты знаешь, Петя, это хорошо, что я начал рассказывать тебе все, -- на душе веселей стало. Ведь до сих пор я только жарился в своем собственном соку, -- это, брат, очень тяжелая марка...
Охотин замолчал, внимательно посмотрел на Стельчинского и по выражению его глаз понял, что он будет его слушать не из одного любопытства и никогда не станет вышучивать того, о чем узнает
Вестовой принес на подносе чай и не знал, куда его поставить. Охотин взял стакан и медленно выпил его ложечкой. После чая он с удовольствием выкурил папироску и заговорил очень спокойно:
-- Ты знаешь, я ведь в морском корпусе не был. Я окончил университет, математический факультет. Запрягаться сейчас же в чиновничью лямку не хотелось, а хотелось увидеть чужие страны и как там живут люди. Я зачислился во флот юнкером и проплавал шестнадцать месяцев за границей. Хороших мест видел много, но хороших людей почти не встречал. Каждый выдающийся человек в конце концов непременно оказывался или пьяницей, или сифилитиком, или зверем, а все тихие, скромные оказывались недалекими, или такими мещанами, что стены вокруг них скучали. И те и другие мне не нравились и потому друзей у меня не было. После производства в мичманы я перевелся в Крым. И здесь я увидел все то же: умный -- так непременно или мошенник, или разбивает вдребезги матросские физиономии, а глупый -- так глупый и есть и говорить с ним тошно. Я стал присматриваться к местным барышням. В большинстве случаев все они были из рук вон пусты, а которые посерьезнее, те скучны. И среди мужчин, и среди женщин я чувствовал себя чрезвычайно одиноким. Наконец, в семье одного отставного капитана первого ранга я встретил только что окончившую гимназию девушку -- большую красавицу и при этом необыкновенно скромную, почти застенчивую. Сначала она отвечала на мои вопросы только да и нет, и смотрела исподлобья. Через месяц мы стали говорить как следует и я увидел, что в Люсе много человека, в лучшем значении этого слова, и в то же время в ней много самой чарующей женственности и склонности к материнству. Основной чертой ее характера была рассудочность. На все она смотрела, так сказать, с точки зрения естественника и потому редко сердилась. Впрочем, о Люсе в двух словах не скажешь. Я ее и сам до сих пор мало понимаю, уж очень она не банальная женщина, -- ну, да из моего рассказа попутно сам увидишь. Меня, главным образом, поразила в ней золотая середина, -- между тем, что называется по-латыни homo и femina, -- всегда казавшаяся мне недостижимым идеалом. Я не увлекся Люсей до безумия, но я был похож на человека, увидевшего в провинциальном магазине вещь, которую в другом месте нельзя достать ни за какие деньги; и вот его обуял страх, чтобы эту вещь не купил бы кто-нибудь другой. Люсю я заинтересовал, как не совсем обыкновенный офицер. Ее отец тоже относился ко мне мягче, чем к остальным ее поклонникам, которых он почти не пускал к себя в дом. Строгий он был и большого благоразумия человек с таким лицом, как у Ницше. Меня он считал необыкновенно честным. Кажется, это был единственный случай, когда старик ошибся... Целую зиму я ходил к ним обедать и чувствовал себя великолепно. Весной я сделал Люсе предложение, внес реверс и женился.