Все так и случилось. Таня села ближе ко мне.
На рейд входил какой-то огромный пароход вроде вашей "Агари". Таня вдруг обернулась ко мне и, не улыбаясь, спокойным, грудным голосом спросила:
-- Скажите, пожалуйста, это броненосец?
Я покачал головою и как можно серьезнее ответил:
-- Нет, это коммерческое судно.
-- Как же вы узнали?
-- Во-первых, оно совсем не похожее на броненосец, а, во-вторых, на корме у него коммерческий флаг...
С этого началась. Когда я хотел уйти с бульвара, то оказалось, что и им пора обедать.
Я проводил Танго и ее мамашу до меблированных комнат, в которых они поселились.
Дома я целый час думал, сказать или не сказать Люсе о своем знакомстве, и решил сказать, но заикнулся об этом лишь поздно вечером.
Люся только спросила:
-- Хорошенькая?
-- Как тебе сказать? У нее не совсем правильные черты лица, но самое лицо не шаблонно, вообще же она очень изящна и держит себя просто...
Люся помолчала и ответила:
-- Нужно пойти посмотреть на Борю, может, он раскрылся. Мамка наужинается и затем спит, как зарезанная. Слава Богу, уже скоро освободимся от такого золота...
Люся поцеловала меня в лоб и вышла. Я об этом не пожалел. Хотелось остаться одному со своими мыслями о Тане. Трудно было отдать самому себе отчет: увлекся я ею или нет. Совесть моя не тревожилась. Хотелось решить задачу, почему меня так заинтересовала малознакомая и, собственно говоря, ничем не выдающаяся барышня. Ведь видел же я их тысячи еще лучших и на другой же день забывал, а забыть о Тане не мог. В моей до сих пор нормальной, пресной, сытой жизни появилось что-то новое. Будучи холостым, я всегда мог себе представить, как стану добиваться взаимности какой-нибудь милой барышни, и потом она сделается моей женой. Теперь же в будущем я ничего не мог себе представить, ровно ничего. Это было интересно. Да...
К Люсе меня потянуло тогда, когда я узнал что она добра, справедлива, сильно любит отца, ненавидит всякий внешний блеск и человеческую пустоту и, несмотря на окружавшую ее с детства офицерскую среду, чиста, как хрусталь.
Что представляет из себя Таня, я совсем не знал, а тянуло меня к ней не менее сильно, чем к Люсе, а, пожалуй, и сильнее.
Люсю я крепко любил, но в отношениях с ней моя воля оставалась свободной. Когда же я смотрел на Таню, то чувствовал, как эта воля шатается точно высокий столб, который не глубоко вкопали в землю.
Ну-с, дальше.
Таню я видел почти каждый день, и всякий раз мы встречались как будто бы случайно, но конечно оба этого ожидали. Я сказал, что я женат, и думал, что на Таню мое известие произведет впечатление, -- но ничуть не бывало.
Не правилось мне ее отношение к матери. Как это принято во многих буржуазных семьях, она говорила матери "вы" и называла ее "мамаша" и в то же время третировала ее, как горничную. Но я скоро к этому привык, а главное увидел, что для самой мамаши исполнять роль Таниной рабыни было настоящим счастьем. Также, как будто случайно, встретившись на бульваре, мы сейчас же уходили вниз к морю, подальше от публики. Иногда Таня обращалась к матери и нараспев произносила:
-- Вы посидите здесь. Я хочу погулять с Николаем Федоровичем одна.
И старуха покорно оставалась сидеть, а мы располагались у самой воды на камнях и разговаривали, по большей части, о пустяках. Один только раз мы как будто разоткровенничались и сознались друг другу, что с самого детства мечтали устроить свою жизнь не по шаблону, но идет и складывается она все-таки самым обыкновенным образом.
В конце апреля стало так жарко, как бывает в средней России только в июне. Однажды Таня попросила меня поехать с ней на следующий день, в семь часов утра, в ближайший монастырь посмотреть оттуда великолепнейший вид на море, с таким расчетом, чтобы вернуться в город, пока еще солнце не будет палить во всю. Я, конечно, согласился и сам не зная почему, разволновался. Дома я нервничал, плохо обедал и выпил три бутылки нарзану.
Потом я спросил Люсю:
-- Ты ничего не будешь иметь против, если я завтра поеду с моими новыми знакомыми в монастырь? Они просят показать им окрестности.
-- Конечно, нет.
-- А, может быть, и ты бы поехала с нами? -- спросил я и испугался, что покраснею, но не покраснел.
-- Ну, вот, сказал! А Борю как я оставлю? Да и не люблю я по жаре ездить!
-- Мы отправимся рано.
-- Нет, все равно я не поеду.
Люся говорила просто и так же просто и доверчиво смотрела на меня своими спокойными, карими глазами.
Я очень обрадовался и не умел скрыть этой радости. Целый вечер я носил на руках Борю. Мечтал вслух о том, как, когда он вырастет, мы втроем поедем за границу; говорил о том, как радуюсь весне и лету... Я чувствовал, что Люся любуется мною, и на душе у меня стало действительно весело. Уложив Борю, мы просидели с женой почти до двух часов, а когда разошлись, я почувствовал, что не засну скоро и взял почитать Толстого "В чем моя вера". Религиозные вопросы всегда меня мучили, хотя сам я и неверующий.