Коридор, к счастью, пуст. Все до сих пор на симпозиуме. Напряжённая тишина давит на плечи, пока я несу её через порог здания, в тускло освещённое уединение комнаты с телескопом.
Её руки обвивают мою шею, кожа горит, соприкасаясь с моей. Её мягкость контрастирует с жёсткими линиями моего тела, мышцы напряжены до предела. Её губы прижимаются к впадинке у основания моей шеи — и все здравые, рациональные мысли вылетают из головы, заставляя меня ускориться, двигаться быстрее к неприметной двери в стене.
Я стискиваю зубы так сильно, что челюсти сводит болью, и всё же приходится отпустить её. Застываю, дрожа, неохотно опуская её ноги на пол.
— Всего на мгновение, — хрипло говорю я.
Расстёгиваю влажную рубашку и прижимаю ладонь к скрытой встроенной панели. Сканер активируется, считывая замысловатую небесную карту, вытатуированную у меня на груди, — шифр из созвездий и астрономических координат, который я нанёс сам. Это код, который я меняю каждый месяц, чтобы доступ был только у меня.
До этого момента.
Замок щёлкает, и тяжёлая дверь медленно распахивается.
Если Коллинз и насторожена, она этого не показывает. Её слова, сказанные на берегу, всё ещё звучат у меня в голове: «туда, где безопасно». Это тайное убежище — единственное пристанище, что я могу ей предложить. Уединённое, защищённое. Нетронутое чужаками и внешней угрозой. И прямо сейчас я отчаянно надеюсь, что здесь достаточно безопасно, чтобы сдержать навязчивые порывы.
Она чего-то боится, но не меня, не того, что я снова поднимаю её на руки, и не приглушённого щелчка двери, захлопывающейся за нами, пока я спускаюсь по винтовой лестнице в тёмные глубины.
Я прижимаю её ближе, пытаясь согреть, прогнать озноб из её тела. Облегчение, которое я всё ещё чувствую, борется с подступающей тревогой, тлеющей где-то внутри.
Вокруг бетон; воздух на нижнем уровне холоднее, плотнее, пронизан гулом работающего оборудования. Тусклый свет разливается по полу, открывая взору порядок моего личного пространства. Минималистичная мебель расставлена под точными углами. Каменные стены увешаны рядами звёздных карт и спектральных схем. В примыкающей лаборатории — вычислительный массив на металлических стеллажах. Экраны просчитывают энтропию квантовой запутанности и моделируют волновые процессы.
Я лишь на мгновение задерживаюсь, чтобы взять бутылку воды. Единственное, чего я сейчас хочу, — напоить и согреть её. Откручиваю крышку и протягиваю ей:
— Выпей это, — говорю я, направляясь прямиком в ванную.
Свет вспыхивает, как только я вхожу в замкнутое помещение, и я чувствую, как Коллинз вздрагивает.
— Приглушить свет, — командую я, и бра вдоль бетонной стены переходит в мягкий рассеянный свет.
Освобождаю руку, чтобы дотянуться до душа, одной рукой по-прежнему бережно держу её, поднимаю лейку и регулирую температуру. Когда мне наконец приходится полностью отпустить её, она остаётся стоять рядом, одной рукой обхватывая талию, едва придерживая разорванную, промокшую блузку. Другой рукой, слегка дрожащей, она подносит воду к губам, делает медленные глотки, прикрыв глаза.
Мой взгляд опускается на синяки вокруг её запястий — свидетельства её борьбы и моего проклятого провала в попытке защитить её. Ненависть к себе разгорается яростным, нарастающим огнём под кожей, ищет выхода. Меня трясёт от этого чувства.
Я избегаю смотреть ей прямо в глаза, понимая, что если сделаю это, тонкая нить, которая до сих пор удерживала меня от срыва, оборвётся. Граница перейдена. Обратного пути нет, спасения нет. Есть только агония, которая терзает меня всё сильнее с каждой секундой, пока я не касаюсь её.
Раздаётся лёгкий звон — она кладёт свой футляр на бетонную столешницу, тот самый, что не выпускала из рук с самого пляжа. Каким-то образом ей удалось не потерять его в бурных течениях, словно от него зависит её жизнь. Наблюдая, как она кладёт на язык одну таблетку и как почти сразу на её лице появляется заметное облегчение, я с горечью понимаю, что возможно, так оно и есть.
Я провожу дрожащей рукой по мокрым волосам, пальцы всё ещё немеют от холода, но не настолько, чтобы заглушить остаточное ощущение её прикосновения. Погружаю руку под струи воды, проверяя температуру, и слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их обдумать:
— Ты не умеешь плавать, или… — я замолкаю, вопрос повисает в воздухе.
Её молчание подтачивает мою и без того расшатанную выдержку, мышцы напрягаются до предела, пока я не слышу, как она делает вдох.
— Дело не в том, что я не умею. Дело в том, что я не должна, — говорит она, бросая мне в лицо те же слова, что я когда-то говорил ей. Её пустой тон задевает что-то живое и уязвимое внутри меня. От вспышки злости сжимаю челюсти. — Всё из-за нагрузки, — добавляет она почти неслышно.